Упокоение.

– Лицом к стене.

Сухая, горячая, словно греют с той стороны, и едва заметно вибрирует.

– Дернешься - пулю получишь, - предупредил конвоир. Вальрик не ответил, этим - бесполезно, только больше нервничать начнут, еще пристрелят раньше времени. Хотя… какая разница? Несколько минут ничего не изменят. Прикосновение влажных рук, щелчок и обманчивое ощущение свободы. Вальрик с трудом удержался, чтобы не растереть запястья.

– Не двигаться!
– Чужая паника бьет по нервам. В этой белой бесконечности все чувства обострены до предела.
– Считать до ста! Вслух.

– Один, два, три… - голос звучит глухо, а счет мешает сосредоточиться на происходящем вокруг. Правда, Вальрик все равно слышит шаги - охрана уходит, быстро, почти бегом, и это более чем странно. Вероятно на цифре «сто» он умрет.

– Шестьдесят восемь, шестьдесят… девять.

Вальрик запнулся. Как-то не очень тянуло отсчитывать последние секунды собственной жизни, но замолчать - значит проявить слабость. Стена ощутимо нагревалась. Значит, огонь. Зажарят как гуся в печи, главное, чтобы боль не вернулась, с болью умирать в огне страшно. И без боли тоже страшно.

Потянуло черным дымом. Бежать. Нужно бежать. Вперед, если быстро, есть шанс успеть до того, как стены вспыхнут…

– Восемьдесят два…

Краска вздулась пузырем и лопнула, выпуская желтоватые язычки пламени. Ну уж нет, бегать он не станет. Хотел умереть у стены - вот она. А пуля или огонь - разница не велика, особенно, если боли не чувствуешь. Вальрик провел ладонью по пока еще белой поверхности, и потревоженный движением огонь испуганно взметнулся вверх. Черные струйки дыма свивались в причудливые картины.

– Девяносто восемь… девяносто девять… - Вальрик закрыл глаза.
– Сто.

Яркая вспышка, заставившая втянуть голову в плечи, и… ничего, лишь стена начала остывать.

Он жив? По всему выходило, что так. Секунда слабости, опуститься на пол, потрогать, убеждаясь, что тот по-прежнему холодный. И на руках ни следа от ожогов, а должны быть, ведь стена-то раскалилась, и краска лопнула.

Ровная, гладкая белизна, чуть поблескивающая в настойчиво-ярком свете. Никаких трещин, пузырей, выгоревших пятен. Обманули. Снова. Привели умирать, но оставили в живых, или это только пока? Но почему без наручников и охраны?

Идти? Но куда? Сзади охрана, а впереди? Скорее всего, тоже какая-нибудь пакость, но не оставаться же на месте. И размяв руки, Вальрик двинулся вперед, должен же этот коридор когда-нибудь закончиться.

Не должен. Бесконечность. Ослепительная однотонная бесконечность. Сколько времени прошло? Вальрик не помнил, он просто шел и шел. Вперед. Потом назад. И снова назад, чтобы уже вперед. И опять, в надежде отыскать выход из чертовой выбеленной трубы. Шел, и убедившись, что выхода нет, снова поворачивал… пытался делать метки на стенах, но они исчезали, точно просачивались сквозь краску. Как и следы мочи, рвоты и дерьма.

И дверь, через которую его сюда привели, тоже исчезла.

Проклятая бесконечность издевалась.

Они издевались. Нет, не так, следовало говорить, «они изучали», Вальрик весьма посредственно представлял себе, кто такие «они» и что именно они изучают, но от души ненавидел. Ненависть помогала двигаться, а движение позволяло жить.

Иногда в коридоре попадались ящики. Всегда по три, прозрачные, снабженные рисунками, но два запаяны намертво, а один открыт. В ящиках еда и вода. Оставить можно лишь один. Стоит прикоснуться к одному, и два других тут же исчезают. А выбранный может оказаться запертым. Открыть нечем. В первый раз, когда Вальрик ошибся, он долго долбил ящик о стену, прыгал на него и пинал, но на прозрачном боку не осталось и царапины. В следующий раз он выбирал очень осторожно.

Сукины дети! Лучше бы к стене и пулю, честнее, чем вот так. Унизительно. Невозможно для князя. Идти вперед. По стене. Последний раз ящики с едой попадались довольно давно. Синяя звезда, синий треугольник и красный ромб. Думать, думать, думать… от голода шумит в ушах и мысли путаются. Внутри бутыль с водой, курица, оранжевые шары апельсинов, ломти ноздреватого хлеба и хрупким зеленым кружевом листья салата.

Не отвлекаться, думать. Красный ромб… выделяется по цвету, но звезда - не геометрическая фигура… ромб или звезда? Ромб или… звезда, определенно звезда. Вальрик схватил ящик, сглатывая слюну, потянул за крышку. Повезло.

Заснул он здесь же, а проснулся от въедливого дребезжания невидимых колокольчиков, оно то нарастало, заполоняя узкую кишку коридора, то почти исчезало, чтобы с новой силой ударить по нервам. И свет. Свет! Выключил бы кто-нибудь этот свет…

Нужно двигаться. Вперед. Идти. Найти выход и перегрызть глотку той твари, что придумала подобную пытку. Вперед…

– Просто поразительно устойчивая психика, - голос ломился в виски, перебивая надоедливое дребезжание колокольчиков.
– Двадцать четыре дня! Вы только вдумайтесь в эту цифру - двадцать четыре дня относительно адекватного поведения, когда объект не просто двигался вперед, но и производил осмысленные действия.