– Я уберу, сейчас…

Осколки стекла синими звездами блестят в густом ворсе ковра, какие же они мелкие… ничего, зато занятие будет.

– Сколько суток ты на ногах?

Не помню. Двое, трое, пятеро… какое это имеет значение? Главное, что стоит мне закрыть глаза, и я снова вернусь туда, а я не хочу. Я боюсь.

– Так нельзя, Конни. Тебе нужно поспать.

Не нужно, совсем не нужно. А голос у него ласковый, только это ложь, чтобы уговорить… ему просто надоело, что я хожу следом. И вазу разбила. Сев на пол, собираю стекло в ладонь, синего больше, но есть зеленое и желтое.

– Что ты делаешь?

– Убираю. Я случайно, я не хотела… я больше не буду мешать, честно.

Он сел рядом и, протянув руку, попросил.

– Дай их сюда.

В его ладони осколки кажутся маленькими и тусклыми.

– Все?

– Да.

– Хорошо, - Рубеус высыпал стекло обратно на ковер и, поднявшись, подхватил меня на руки.
– Пойдем.

– Куда?

Он не ответил. Он принес меня в свою комнату. Темно и жарко, окна забраны щитами и кажется, будто комната и есть мир, точнее, нет мира за ее пределами. Хорошо. Мне нравится в этой уютной темноте, вот только тепло расслабляет, убаюкивает… нельзя спать.

Кровать огромная. Зачем ему такая кровать? И почему я раньше сюда не заходила? Пуховое одеяло неуловимо пахнет Рубеусом и хочется с головой спрятаться в этот теплый, успокаивающий запах.

– Давай, ложись… ботинки снимем. И рубашку… - он долго возится с пуговицами, а у меня нет сил ни на то, чтобы оттолкнуть, ни чтобы помочь.

– И штаны тоже… вот так, умница, а теперь давай под одеяло.

– Не уходи.

– Не уйду, - он ложится рядом, обнимает и приказывает: - Закрой глаза.

– Я не хочу спать. Я не буду спать! Я… ты не понимаешь, я снова буду там и снова… даже не уговаривай, спать я не буду.

– Не спи, - Рубеус соглашается как-то подозрительно легко.
– Давай тогда поговорим.

– О чем?

– О чем-нибудь. Хочешь, о тебе. Знаешь, я раньше думал, что ты призрак. Из казармы виден карниз, а ты там часто сидела, то с книгой, то просто так. Сама белая и одежда тоже. А если не знать, что карниз есть, то можно подумать, будто в воздухе висишь. Я не умею рассказывать, да?

– Нет. Ты хорошо рассказываешь. А я не помню, точнее, не знала, что внизу что-то есть, Карл запретил ходить в ту часть замка, наверное, если бы и знала, то ничего не изменилось бы.

Разговор о прошлом столь отдаленном безопасен. Но спать нельзя, ни в коем случае нельзя спать.

– Потом ты мне помогла выбраться. Наверное, помогла, я до сих пор не уверен, что не бредил. Я потом, когда среди людей уже, все думал, существуешь ты или нет.

– И к какому выводу пришел?

В кольце его рук спокойно и тепло, и замираю, чтобы ненароком не разрушить это спокойствие.

– Что тебя нет и быть не может, и Морли говорил то же самое… спасаясь от одиночества и не такое придумаешь. А потом я увидел тебя в замке…

– И возненавидел.

– Я?
– Рубеус засмеялся и покрепче обнял меня.
– Ты бы себя видела: полтора метра надменности, и это несмотря на некоторые особенности твоего положения. Беспрецедентная наглость и полное отсутствие уважения к кому бы то ни было. Как такое ненавидеть? Мне было интересно, хотелось потрогать, например, уши… - Рубеус провел пальцем по краю уха, и я зажмурилась от удовольствия.

– Или пальцы, все время гадал, куда когти убираются, почему пальцы такие тонкие, а при этом когти довольно длинные. Или кожа… белая-белая, интересно же везде ли она такая белая, например, здесь… - рука скользнула под одеяла, палец коснулся соска.

– Или здесь… - вторая рука легла на живот, - или…

– Перестань.

– Совсем?
– Рубеус целует в шею.
– Не могу. Знаешь, каково было, когда разум говорит одно, а хочется совсем другого? Искушение. Я считал тебя посланницей Дьявола, который таким образом желал свернуть меня с пути истинного, и мужественно боролся с искушением.

– И каким же образом?

– Молитвой, - совершенно серьезно ответил он.
– В то время я стал очень набожным. Даже Морли удивлялся. Мне было чертовски стыдно, это как найти в себе порок, о котором не подозревал. А ты все время с Вальриком возилась, то лечила, то тренировала, то просто вертелась рядом, и меня это злило. Я решил, что ты охотишься и за его душой, а сама понимаешь, допустить подобного я не мог.

– Мне просто было одиноко.

– Прости…

Его поглаживания становились все более настойчивыми, и не могу сказать, чтобы мне не нравилось.