– У тебя руки дрожат.

Мягкий упрек, слезинка в уголке глаза, слипшиеся ресницы и желтоватые пятна свернувшейся крови. А если бы промахнулся? Черт, о чем он думал?

Да ни о чем, стоило увидеть этого ублюдка, как все до одной мысли исчезли, осталась только ярость и желание убить. Убил. Пуля в голову - грязно, но надежно. Плохо, что она испугалась.

– Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.

– Я тебя люблю, - неподходящее место, неподходящее время, но других слов не осталось.
– Если бы ты знала, как я тебя люблю.

Это даже не жизнь, нечто несоизмеримо большее, определяющее и оправдывающее все то, что было или будет в жизни. Наверное, просто вернулась потерянная душа.

– Не плачь, пожалуйста. Мне плохо, когда ты плачешь.

Теперь ее волосы пахнут порохом, а у слез горьковатый привкус крови. Пистолет запутался в простыне, тело на полу. Прикрыть бы, а то еще Коннован испугается.

– Рубеус, пожалуйста, если можно, я хочу убедиться, что он умер. Мне нужно, - взгляд прямой, серьезный.
– Пожалуйста.

Поднять ее на руки - легкая и беспомощная, словно тряпичная кукла, мгновенный укол страха - а вдруг это навсегда.

– Пройдет. Он сказал, что это ненадолго, просто, чтобы не сопротивлялась. Сейчас не сопротивлялась, - уточняет Коннован, и тут же появляется желание всадить еще несколько пуль в лежащий на полу труп, так, на всякий случай.

Она смотрит долго, запоминая каждую деталь, и Рубеус вместе с ней. Лица почти не осталось, обломки кости, куски чего-то серого, слипшиеся волосы, нелепо вывернутая рука.

Одновременно приходит понимание грядущих проблем. Марек не простит. В лучшем случае выдвинет цену, наказывая за дерзость. Если наказание ограничится замком, или должностью, или его, Рубеуса, жизнью, то он готов, но… некстати вспомнилось предупреждение Карла: Диктатор умеет находить слабые места.

Марек потребует Коннован. Охота, поединок или как здесь, пуля в затылок, и заведомо безнадежный бой в попытке отстоять ее, да и свою тоже, жизнь. До чего все сложно и вместе с тем неимоверно просто.

– Знаешь, а мне все еще страшно… вдруг он жив? Вот сейчас глаза откроет и все.

Парализованные пальцы чуть дрогнули, наверное, действие лекарства ослабевает.

– Не откроет, обещаю.

– Верю. Ты только не уходи больше, хорошо? Хотя бы пока я такая… скоро пройдет, правда?

– Правда.
– Поцеловать раскрытую ладошку, провести пальцем по хитросплетению линий, сжать запястье, нащупывая пульс… в этих действиях никакого смысла, кроме того, что он успел вернуться вовремя. На щеке пятно, а слезы высохли, и в раненый выстрелом сумрак комнаты вплетается едва различимый шепот.

– Я тоже тебя люблю, Хранитель.

Смешная шутка. Хранитель - тот, кто хранит. Что ж, сегодня он сохранил ее, но потерял все остальное. Выбор сделан и на этот раз правильный, значит, осталось коснуться губами волос, улыбнуться и соврать:

– В таком случае теперь точно все будет хорошо…

Фома

В последние несколько дней он чувствовал себя намного лучше. Настолько лучше, что мог самостоятельно встать и даже пробовал ходить по лаборатории, правда, дойти получалось лишь до стены - три шага, а потом снова до кровати - еще три, но эти шесть шагов поселили сумасшедшую надежду на выживание. Ремиссия - это сказал Карл, а Фома не стал спрашивать, что стоит за этим неприятным на слух словом. Жесткое, колючее, как смерзшийся снег.

Главное, что сегодня ему легче, настолько легче, что получается писать сидя, и пальцы почти слушаются, во всяком случае буквы выходят крупными и ровными.

«Все никак не могу выбросить мысли о суде и судьях. Есть люди, которые судят себя, а есть те, что судят других людей, не потому, что поставлены выше, а по собственному желанию и стремлению. Я не знаю, сколь прав буду, сказав, что для первых нет страшнее муки, чем судить, тогда как для вторых - быть судимыми. Я сам завис где-то посредине, поскольку в равной мере боюсь оказаться как на месте судьи, так и на месте подсудимого».

Дверь в лабораторию хлопнула неприлично громко, и Фома, вздрогнув от неожиданности, выпустил ручку, которая тут же укатилась куда-то под кровать. А Дэка вместо того, чтобы поздороваться, во весь голос завопил:

– Ты должен сказать ему! Он обещал!
– Дэка вцепился в простыню обеими руками, по лицу градом катились слезы.
– Он обещал научить меня драться! А теперь вниз, в деревню… это мамка все виновата!

– Успокойся и расскажи, что случилось.

– Карл сказал, чтобы все собирались и немедленно. Что он всех вниз спустит. В деревню.
– Слова перемежались со всхлипами, Дэка постепенно успокаивался.
– Что это временно. Только он врет, я точно знаю, я вижу, когда врут.