– Почему?

– Больно слушать, как они все… даже через границу больно, а ты снимешь, - в словах Торы послушался упрек.
– Зачем тебе туда?

Вальрик посадил Тору на кресло, серо-черная обивка, высокая круглая спинка и широкие подлокотники, обтянутые материей. Кресло чересчур велико для нее, и Тора выглядит совсем уж ребенком. Поправила съехавший носок, разгладила складки на подоле платья и только после этого сказала:

– Ты все сам поймешь, нужно только подняться, сесть и слушать.

– Долго?

– Как сумеешь. Они и здесь злые, но когда мало, то интересно, а там, извне, их много… наверное, как раньше, когда барьера не было, только я не знаю, кто их слушал. Я бы не смогла. И ты не сможешь. На.

В руках Торы появился мяч.

– Возьми.

Горячий и неимоверно тяжелый, с трудом получается удержать в руках, и на мяч не похож, скорее на звезду, раскаленную, ощетинившуюся синими лучами.

– Ты ведь оружие искал, - ответила Тора.
– Бери. Только аккуратнее, оно нежное. И боли не любит.

– А как…

– Понятия не имею.
– Тора соскользнула с кресла и, дернув себя за косичку, извиняющимся тоном произнесла.
– Это наверху быть нужно, а я не могу.

Ступеньки чуть проседали под ногами, и поначалу Вальрику казалось, что нити, поддерживающие конструкцию, не выдержат его веса, и вся лестница рассыплется рваным ожерельем. Но ничего не происходило, виток за витком, для верности прижимаясь локтем к холодному стеклу цилиндра.

Звезда почти остыла. На руке следами прикосновения лучей остались пузыри ожогов и царапины. Правильно, любому оружию нужна кровь. Хотя, какое это оружие, синий сгусток света, который с каждым шагом теряет вес, того и гляди взлетит с ладони к бурлящему чернотой небу.

Осталось немного, тонкие нити паутины разлетались, разрастались, трансформируясь в воздушные мосты-галереи, и Вальрик остановился перевести дыхание.

– Раз, два, три, четыре, пять… - голос тонул в тишине, а зал - в сумраке. Сверху не рассмотреть, ждет ли его Тора или исчезла. Вернуться? Или дойти до конца.

Мост качнулся под ногами. А дальше куда? Вперед, к подсвеченной белыми огнями площадке.

Коннован

Я стояла под душем, глотая струи горячей воды, было ли жажда побочным действием препарата, или же перенесенного стресса, но пить хотелось неимоверно. И вымыться, лучше бы содрать шкуру, чтобы ни следа, ни запаха, ни памяти о чужих прикосновениях.

Ни вкуса крови на губах. Может, именно оттого, что помню, насколько горькая, и хочется пить. Лучше бы коньяк или что-нибудь покрепче, а я глотаю горячую воду, пытаясь унять запоздалую дрожь.

Теперь все будет в порядке. Серж умер, а я жива. И буду жить, буду счастлива и… просто буду счастлива. По запотевшему зеркалу катятся капли воды, и выходит, будто мое отражение, то, что под пленкой влаги, плачет. А я нет, больше не буду. Я выжила.

Стук дверь. Наверное, пора выходить, а выбираться из горячих лап водяного зверя немного страшно - вдруг не вся грязь смылась, не вся ушла? Мягкое полотенце успокаивает раздраженную кожу.

– Я одежду принес. И оружие.

У Рубеуса до того странное выражение лица, что мне становится не по себе. Зачем оружие?

– Ты… ты оденься сначала.

Одеваюсь. Прочные штаны из мягкой кожи, рубашка - ткань плотная, неприятно жесткая, а вместо пуговиц - завязки у ворота. Пояс со стальными заклепками, высокие сапоги и куртка. Самый обычный походный костюм, но я ведь не собираюсь никуда идти.

– Ты красивая, - говорит Рубеус.
– Даже в этом ты красивая.

– Объясни.

В его ладонь въелись крупицы пороха, запах оружейной смазки и точильного камня. Коготь сколот и на запястье широкий след точно от ожога. Рубеус не пытается обнять, не пытается отстраниться, будто ему все равно… неправда, я вижу, что не все равно, наверное, просто не время сейчас.

– Не время, - соглашается он, прикасаясь губами к ладони.
– Никогда не время и теперь тоже. Я вещи собрал, деньги, лекарства на всякий случай. Еды.

– Зря. Никуда я не пойду.

Его лицо сложено из резких прямых линий, их интересно изучать, линии-брови, линии-скулы, линия-подбородок, резкие, жесткие, того и гляди порезаться можно. А линии-губы мягкие…

Перехватывает руку, легонько сжимая в кулаке.

– Коннован, пожалуйста… тебе нужно уйти, здесь не безопасно.

– А ты?

– Я не могу, я - Хранитель, я отвечаю за замок и людей.

– И за меня.

– И за тебя, - соглашается он.
– Поэтому ты должна уйти.

Где-то далеко хлопнула дверь. Не хочу уходить, мое место здесь, рядом с ним, чтобы рука к руке и как у людей - до последнего вместе, но как объяснить - не знаю.

– Это из-за меня все, так? Если бы ты не убил Сержа, то…