– Ты просто мнительный.
– в Голосе проскальзывает что-то вроде сочувствия.
– На самом деле в наготе нет ничего оскорбительного, были времена…

– Заткнись!
– слово вырвалось само, Фома и не сразу-то понял, что произнес его вслух.

– Что ты сказал?
– В глазах разводящего искреннее недоумение.

– Я? Ничего, камрад Дварк.

– Хочешь сказать, что мне послышалось?

– Д-да… то есть нет.

– Так да или нет?

Нужно сказать что-то… объяснить, но Фома не в силах отвести взгляд от дубинки, гладкая, черная, гибкая. А пальцы у Дварка чуть кривоватые с обкусанными ногтями и черными волосами на фалангах, но сжимают дубинку крепко… умело.

– Ты не знаешь. Ты просто идиот, правда? Ты разговариваешь сам с собой, вернее, с голосом, который живет в твоей голове, так?

Дубинка выписывала ровные полукружья, сначала слева направо, потом справа налево и снова назад.

– Ты считаешь, будто кто-то в это поверит, а? В голос, который никто не слышит, а? В глаза смотреть!

Фома послушно посмотрел. Глаза у Дварка красивые, чуть раскосые и черные, а ресницы рыжие, короткие, похожи на свиную щетину.

– Ну и кому же ты приказал заткнуться, а? Мне?

– Н-нет, камрад Дварк.

– Значит все-таки своему голосу, да?

Фома кивнул. Господи, ну зачем он когда-то рассказал, точнее попытался рассказать… вместо понимания и помощи - он тогда еще наивно надеялся, что здесь кто-то кому-то помогает - долгие беседы с врачом, таблетки, от которых выворачивало наизнанку и устойчивая репутация сумасшедшего.

– Знаешь, что мне кажется?
– Дубинка уперлась чуть пониже ребер.
– Мне кажется, что никакого голоса не существует, а ты - симулянт и провокатор, сознательно нарушающий дисциплину, и подталкивающий к этому остальных. Тебя не воспитывать следует, а допросить хорошенько… - каждое слово сопровождалось ощутимым тычком. Дварк наступал, а Фома пятился назад, пока не уперся в стену.

– В Департаменте очень хорошо умеют допрашивать…

Стена холодная, почти ледяная, а мелкие капли застывшей краски впиваются в кожу. А Дварку развлечение надоело, он отступает, брезгливо морщась, ворошит дубинкой одежду, и чертов кусок хлеба конечно же выпадает из кармана.

– Вот и еще одно доказательство твоей неполноценности. Ты - вор.

– Это всего лишь… - Фома прикусывает губу, молчать, главное молчать и не спорить.

– Всего лишь… - Дварк двумя пальцами поднимает кусок с пола и кладет его на стол.
– Сегодня всего лишь кусок хлеба, украденный со стола, завтра - деньги, послезавтра ты в угоду собственным желаниям Родину предашь. Верно?

Нестройный гул голосов поддержал краткое выступление, Дварк довольно кивнул.

– Видишь, твои товарищи согласны со мной. Но мы здесь собрались не для того, чтобы наказывать, а для того, чтобы воспитывать…

Темно. Холодно. Тесно. Встать в полный рост невозможно, сидеть на корточках тяжело, лежать - холодно. Зато Фома точно знает, что ад есть, и он, Фома, обречен на неделю в этом аду.

Он должен исправиться, так сказал Дварк.

Он должен осознать глубину своих заблуждений.

Он должен стать образцовым гражданином.

Выжить, он должен выжить, ведь карцер - это не навсегда, это временно, нужно лишь потерпеть и все будет хорошо.

– Все будет хорошо, - повторил Фома, и слова утонули в вязкой холодной темноте.
– Все будет хорошо! Хорошо! Я выживу! Я…

Темнота сгустилась, а стены сдвинулись… нет, это всего-навсего кажется, со страху. Стены не способны двигаться, но тогда почему здесь так тесно?

Потому что его решили убить. Внезапная догадка оглушила и парализовала волю. Его хотят убить, невзирая на «особое положение». Они настолько ненавидят его, что готовы нарушить прямой приказ, а Ильясу скажут, что… что он пытался сбежать. Или умер от простуды, или еще что-нибудь придумают, фантазия у них хорошая.

А может, нет никакого приказа? И никогда не было? Ильяс просто забыл про него, выставил с базы и забыл. Правильно, забыл, он же предатель, тот раз всех предал, и теперь снова.

Тьма подбирается все ближе и ближе. Ледяной рукой гладит волосы, дышит в затылок, забирается под рубашку.

Нельзя думать о темноте. Лучше… о том, как все закончится и Фома вернется. Обратно, в барак, койка жесткая и матрац пахнет растворителем, зато там нет темноты. Выключать свет запрещено. Покидать спальное место запрещено. Заговаривать с соседями запрещено. Обращаться к разводящему запрещено. Нарушать порядок запрещено. Уже два года Фома умирает в этом хорошо организованном аду, ему даже начало казаться, что еще немного, и он приспособится, а теперь его решили убить.

Из-за Ильяса, он предал, снова предал, и теперь Фома умрет…

Но это же неправильно: убивать из-за куска хлеба, он просто хотел есть и думал, что никто не заметит, он не хочет умирать здесь…

– Успокойся, - Голос и тот с трудом пробивался сквозь темноту, - никто не собирается тебя убивать.

Да что он понимает, Голос. Неужели не чувствует, как медленно сближаются стены, а воздуха внутри становится все меньше и меньше? Неужели не понимает, что на самом деле это не карцер, а гроб. Засунули и закопали. Оставили медленно подыхать.