Лес оживал постепенно. Сначала исчез красноватый, похожий на замороженные куски мяса, камень, потом среди мертвых деревьев начали встречаться невысокие кусты бересклета и целые острова мягкого напоенного влагой мха. Ну а потом лес взял и закончился, уступив место степи. До боли знакомое и изрядно надоевшее серебристо-серое море травы ехидно шелестело, точно издевалось надо мною. А на черном-черном небе висела по-прежнему круглая ровная луна.

Десятый день полнолуния - это уже чересчур.

– Знаешь, а здесь не так и плохо. Спокойно, тихо…

Слишком тихо и слишком спокойно, только сухая трава шуршит, точно перешептывается, обсуждает что-то свое, например ветер. Или полнолуние.

– Нет, я конечно понимаю, что полнолуние не может длиться десять дней подряд, а трава не способна разговаривать, я не настолько сошла с ума, но все-таки… - я сама не знала, что говорить дальше. Я не знала, кому и зачем я это говорю, но молчать здесь не возможно. Сразу появляется крайне неприятное ощущение, будто за тобой наблюдают, рассматривают, изучают, как крысу. Карл иногда ставил эксперименты на крысах, я помню лабиринт из стеклянных трубок, соединенных под самыми невероятными углами, и худющую белую крысу, заблудившуюся внутри этого лабиринта. Красные глаза бусинки, розовые лапки, вооруженные коготками, длинные усы и свалявшаяся белая шерсть, крыса долго металась, пока не издохла, то ли от голода, то ли от жажды, а может просто от отчаяния.

Черт, не думать про крысу. Все нормально, все просто замечательно, если идти вперед, то рано или поздно куда-нибудь да придешь. И говорить, вслух, с наблюдателем ли, с самой собой… плевать как это выглядит со стороны, тут некому смотреть, тут вообще жизни нет, трава одна и та сухая. Разговаривать с собой я начала еще в мертвом лесу, сначала песни пела, потом стихи рассказывала, потом снова пела, в конце концов, петь надоело, и в голову пришла одна довольно интересная идея.

– Вряд ли ты меня слышишь, скорее всего, с твоей стороны связи вообще нет. У меня она вроде бы имеется, только странная какая-то…

Очень странная, тонкие нити появились вчера, но они были какие-то неполноценные, что ли. Во-первых, я не могла определить местонахождения Рубеуса, хотя должна бы. Карл говорил, что расстояние на свойства связи не влияет. А что влияет? Пятно? Но ведь в прошлый раз, когда мы пересекали Проклятые Земли, связь была и именно такая, какой ей надлежало быть согласно описаниям. А сейчас? Что изменилось? Почему у меня ощущение, будто нити уходят в толстую стену из ваты, за которой находится пустота.

Но откуда тогда знание о том, что Рубеус жив?

Не понимаю, хотя это непонимание совершенно не мешает мне говорить: хоть какая-то иллюзия беседы, а не монолога.

– Вот что мне не нравится в степи, так это открытое пространство. Неуютно, особенно когда на дневку устраиваешься. И копать неудобно, дерн плотный, а земля под ним жирная такая, тяжелая и вся корнями пронизана. А вечером вся одежда в грязи, не знаю, на кого я похожа, и честно говоря, не очень хочется. Воды бы, во фляге осталось разве что на дне. И поесть, я уже начинаю забывать, как выглядит еда, особенно нормальная еда. Например, цыпленок с травами или рыба на углях… утка, фаршированная черносливом… чернослив без утки тоже неплохо, или вот персики, клубника с белым вином… груши с медом.

Резкий порыв ветра задирает полы куртки, словно специально, чтобы напомнить о том, где я нахожусь.

– А еще ванну… но согласна и на озеро. Или на ручей.

К ручью и вышла. Мелкий, неширокий, с удивительно вкусной холодной водой, от которой моментально свело зубы, ручей весело журчал, протискиваясь между тяжелыми каменными глыбами.

– Определенно, иногда здесь очень даже неплохо…

Лагерь я разбила чуть в отдалении, на сухой земле, и здраво рассудив, что если тут вообще имеется какая-нибудь живность, то она обязательно придет к воде, отправилась на охоту. После полутарачасового бдения в тени камней мне удалось добыть довольно-таки упитанного кролика. Порция свежей горячей крови, пусть и кроличьей, подняла настроение. Сейчас разведу костер и нормально пообедаю. Жареный кролик, конечно, не утка с черносливом, но тоже неплохо. Где-то в сумке есть соль…

В моей сумке рылся Серб.

– Привет, кисуля, - мое появление не слишком его смутило.
– Как дела?

– Отлично. Были отлично.

Сабля со мной, висит на поясе, но до чего неохота драться.

– Вижу, тебя можно поздравить с удачной охотой?
– Серб указал пальцем на кролика.
– Не поделишься?

– Нет.

– Продолжаешь сердиться… а я, признаться, надеялся…

– Зря. Уходи.

– Коннован, не будь дурой! Неужели не прочувствовала, насколько странное это место? Неужели не дошло, что в одиночку здесь никак? Да не дергайся ты, не трону… хочешь, ветрами поклянусь, что не трону?
– Он неуклюже улыбнулся.
– А вообще выходи за меня. Я серьезно говорю, без обмана. Я знаю, что да-ори не заключают браков, но ведь нету закона, чтобы нельзя было. Ты мне нравишься…

– А ты мне нет. Уходи. И желательно побыстрее. Рассвет скоро, а у меня дело есть.

Серб медленно опустил сумку на землю. Поднял руки и повторил:

– Пожалуйста. Не прогоняй.

– Убирайся.

Больше он не произнес ни слова, развернулся и ушел, засунув руки в карманы и насвистывая все ту же навязчивую мелодию. А мне вдруг стало до того тошно, что хоть волком вой. Или назад зови, но это глупо.

– Глупо и опасно, - сказала я мертвому кролику, тот, естественно, ничего не ответил.