– Никуда, Эдди…

– Вот именно, что никуда. Дерьмо вдруг с неба обрушивается, а Винсента нигде не сыскать. – Теперь Талларико снова заводится, кружа возле меня, точно бык, прикидывающий, что бы ему такое сделать с этим назойливым тореадором. От окон пип-шоу я получаю семь образов Эдди, расхаживающего по помещению, по спирали подбирающегося ко мне.

– Секунду, Эдди…

– Я, знаешь ли, нервничаю, когда один из моих ребят – мой главный парень – вот так исчезает. Нервничаю, прикидывая, что он там такое поделывает…

– Секунду, – говорю я, – я вам все объясняю…

– Чертовски нервничаю, Винсент. А когда я нервничаю, у меня, знаешь ли, чесотка начинается. – Теперь пистолет уже на уровне его пояса и нацелен примерно мне в грудь. Вообще-то я ожидал, что у Эдди будет пистолет – но не ожидал, что такой огромный. С другой стороны, пуля есть пуля – большая или маленькая, она всегда склонна пробивать дырку в том месте, где дырке быть не полагается.

Я опускаю руку и лезу в задний карман брюк.

– У меня тут кое-что есть…

– Следи за своими руками, Рубио… – Пистолет чуть приподнимается.

– И это кое-что объяснит вам, где я был, – продолжаю я, стараясь сохранять предельное спокойствие, делая равномерные вдохи и шаря в кармане…

Эдди делает быстрый шаг и приставляет дуло пистолета к моему лбу. Холодное металлическое кольцо плотно прижато к латексу.

– Проклятье, я сейчас стреляю…

– Эдди…

– А ну вынимай руку…

– Эдди…

Палец Талларико напрягается на спусковом крючке – я вижу, как дрожат его костяшки, как под ними подергиваются мышцы. Но я стою на своем – другого способа сейчас просто нет. Эдди хочет мне поверить, хочет знать, что я на его стороне. Я – все, что у него осталось, и если ему желательно понять, что происходит, он оставит мне жизнь.

– Вот, – говорю я, вытаскивая из кармана фотографию и роняя ее на пол. – Вот, чем я все эти дни занимался. Все это я делал для вас, Эдди.

Его палец все еще на спусковом крючке, пистолет по-прежнему прижат к моей голове. Эдди смотрит на пол – на фотографию, яркий, роскошный кодаковский снимок. Кровь там особенно красная.

– Это… это Хагстрем? – спрашивает Талларико наполовину подозрительно, наполовину благоговейно.

– Он самый, – отвечаю я и медленно давлю на правую руку Эдди. Он даже не сознает того, что я отвожу пистолет к полу. Снимок теперь волнует его куда больше любой потенциальной угрозы, которую я могу представлять.

Наконец Эдди нагибается, берет фотографию за уголок и подносит ее к свету. Там четко виден Нелли Хагстрем, в каком-то непонятном месте привязанный к стулу. Тело его сплошь покрыто кровью, рубцами и синяками. Один жалобный глаз смотрит в камеру, словно бы моля: «Хватит. Пожалуйста, хватит».

– Твоя работа? – спрашивает он.

– Презент. – Я ухмыляюсь. – Для большого босса.

Эдди еще раз смотрит на снимок, пробегая пальцами по измученному телу Нелли.

– Славно, славно. Работа что надо.

– Спасибо, – скромно говорю я. – Но она еще не закончена.

Это снова привлекает его внимание, и мания Эдди опять начинает разгораться.

– Это ты к чему?

– Он все еще там. Я оставил его в живых. Для вас.

– Для меня? – спрашивает Талларико – точь-в-точь малолетний сопляк, неспособный поверить, что тот самый велосипед с переключением скоростей действительно там, под рождественской елкой.

– Для вас, – повторяю я. – Потому что я ваш человек.

Эдди ведет меня наружу из «Грязной дюжины», и мы выходим на улицу. Оказавшись внутри Джекова «мерседеса», Талларико горбится на заднем сиденье, пригибаясь пониже. Пистолет он засунул под ремень.

Поездка к пакгаузу занимает от силы минут пять, и все эти пять минут Эдди пристает ко мне с вопросами типа «Как ты его взял?», «Он еще может говорить?» и «А видеть он может?». Я стараюсь отвечать по наитию, одновременно пытаясь провести у себя в голове кое-какие связи. Фрэнк, Эдди, Джек, Норин, Одри – матрица взаимоотношений и предательств наконец начинает вырисовываться.