Автоматы у големов я тоже забрал, оставив возле них свой «Калашников» с деревянным прикладом. Хоронили же древние погибших воинов с доспехами и оружием, вот и я решил придерживаться этой традиции. А то, что один «калаш» на двоих — ничего, мертвецы у меня теперь тихие и точно из-за автомата не передерутся.

От избыточных чувств я даже запел. Сначала затянул «Чёрный ворон», я часто его пою. Песня на все случаи жизни: и когда грустно, и когда весело. Всё зависит от того, какие эмоции в слова вкладываешь. Можно с надрывом голосить, а можно и с боевым задором вроде: только попробуй — сунься, таких люлей огребёшь, мало не покажется.

Потом пришёл черёд других песен, преимущественно казачьих. Я раньше любил слушать как заслуженный «казак» Розенбаум их исполняет, частенько диск на вертушке гонял. Это ещё до всеобщей амбы было.

Эх, умели казаки воевать, умели и песни придумывать. Я ведь тоже из их кровей, из казачьих. Правда, мне до пращуров что до Парижа раком: нет ни чуба, ни пики, ни шашки, ни отваги настоящей, но душа всё равно казачья.

Лило — та всё больше молчала, слушала, конечно, но подпевать даже не пыталась. Скорее всего, слов не знала. А может, не хотела. Мне в тот момент было всё равно. Могу и один горло драть.

— У меня вопрос такой: на следующей станции дадим о себе знать или так до Центральной потопаем, навроде ингогнито? — спросил я.

— Пожалуй, постараемся проскочить без лишней помпы. Кто знает, может в окружении Генерала есть ещё големы, и они будут охотиться на нас, — резонно рассудила девушка.

— Логично, — кивнул я. — Раз уж заговорили о големах, может, поделишься информацией: кто они такие, откуда взялись?

— Ты меня из праздного интереса спрашиваешь? — нахмурилась Лило.

— Почему из праздного?! — обиделся я. — Вдруг мы с ними ещё раз столкнёмся? Мне как-то не улыбается им спину подставлять. Уж если встречать, так автоматной очередью.

— Големы — плоды не очень удачного биологического эксперимента из серии «хотели как лучше, а вышло как всегда».

— Знакомое дело, — кивнул я.

— Пожалуй, это всё, что я могу тебе сказать. Остальное сможешь узнать только на Центральной, да и то, если получишь специальный допуск. Я, конечно, могу похлопотать, но на твоём месте я сначала бы хорошо подумала, прежде чем лезть в это дело. Далеко не все знания идут на пользу. Некоторые из них бывают очень опасными. Впрочем, чего уж тут говорить. Ты и так многое увидел собственными глазами.

— Многое, но не всё, — возразил я. — Боюсь, мне теперь хочешь — не хочешь, придётся вникать во все нюансы.

— Тогда наберись терпения, — сказала девушка.

Я захлопнул рот. Пожалуй, она права. Не стоит мне совать нос в чужие делишки. Если у начальства возникнет желание, само меня просветит, а сейчас просто нужно держать ухо востро. Буду осторожным вдвойне или втройне, хотя жить под вечным напряжением сложно.

Эх, как хорошо было когда-то на Двадцатке.

Корочки големов помогли нам миновать посты без препятствий. Скучавшие автоматчики не удосужились внимательно изучить документы и пропустили нас без препирательств.

На следующей станции нам подфартило. Я краем уха услышал разговоры двух торгашей и узнал, что сегодня на

Центральную пойдёт мотодрезина с грузом. Дальнейшее было делом техники. Я, где уговорами, где подкупом, на который пошли вещи убитых големов, сумел договориться с нужными человечками, и в итоги мы с Лило попали на этот «состав».

Дрезина везла за собой облегчённую железнодорожную платформу, кроме мест для бойцов охраны нашлись и два для пассажиров. Понятно, что ехать куда быстрей и приятней, чем натирать ноги во время пешеходной прогулки.

На Двадцатке тоже была подобная дрезина, но её эксплуатировали крайне редко. Полковник зря гонять технику не любил. Сам почти не ездил и другим не давал. С горючкой было туго, так как вся уходила на нужды поисковиков.

Эта станция была побогаче и потому вынужденно платила большие налоги. Вот и нынешний состав вёз на Центральную вырученные с поверхности продукты, одежду, лекарства, строительные материалы и прочие ценные вещи, натасканные здешними поисковиками. Те, похоже, вкалывали в поте лица.

Охраняли состав три бойца. Сидя на куче мешков, они по очереди передавали друг другу самокрутку. Принюхавшись, я уловил лёгкий аромат «дури» — высушенного мха, которым зарастали стены некоторых домов на поверхности.

Наркотический эффект от него был слабым, и начальство обычно смотрело на балующихся этой дрянью довольно спокойно.

«Крышу» мох не сносил, привыкания не вызывал, координацию почти не рассеивал. Курильщики чувствовали небольшую эйфорию, вот пожалуй, и всё. Сам не пробовал, но о каких-либо побочных эффектах мне слышать не доводилось.