Из темноты раздался сдавленный голос Памелы:

— Кажется, на этот раз, если ты нажмешь на курок, из дула вылетит уже не букет цветов…

На мгновение Коннору показалось, что он все еще спит. Как иначе можно было объяснить пьянящий запах сирени и теплую Памелу в его постели? Но если это сон, то почему она одета? Почему их тела разделяет тонкая хлопковая ткань? Почему его напряженная плоть упирается ей в бедро, вместо того чтобы быть глубоко внутри ее? И почему дуло его пистолета упирается в ее шею ниже подбородка?

Он почувствовал, как по ее горлу пробежала дрожь.

— Если вы именно так встречаете в своей постели каждую женщину, мистер Кинкейд, то становится понятным, почему вам приходится за это платить.

Он осторожно опустил пистолет, но ничего не мог поделать с тем взведенным «пистолетом», который был дан ему от природы.

— Если бы кто-то в этом доме хотел убить тебя, ты бы тоже держала заряженный пистолет под подушкой, — проговорил он, крепко сжимая ее запястья.

— Уверяю вас, мистер Кинкейд, я пришла сюда не для того, чтобы задушить вас подушкой, хотя в этом тоже есть своя прелесть.

Он смотрел на нее, с трудом подавляя желание закрыть ей рот поцелуем, поскольку хорошо понимал, что в такой ситуации, когда она оказалась полностью в его власти, да еще в его постели, он не довольствуется одним поцелуем, каким бы сладким он ни был.

Мысленно ругая себя за глупость, Коннор отпустил ее руки и перекатился на бок, прикрываясь простыней. Увы, это привело к обратному результату — напряженная плоть заметно топорщилась из-под простыней, образуя что-то вроде маленького шатра. Но с этим Коннор уже ничего не мог поделать. Сунув пистолет под подушку, он отодвинулся на самый край постели, полагая, что чем дальше он окажется от Памелы, тем скорее остынет его вскипевшая кровь.

Девушка присела на постель и, укоризненно глядя на Коннора, принялась растирать запястья.

— Должна заметить, что твое гостеприимство оставляет желать лучшего…

— Как ты попала сюда? — спросил Коннор. — Влезла через окно?

— Нет, я спокойно вошла в дверь.

— Черт бы побрал этого никчемного камердинера, — нахмурился Коннор. — Броуди должен был запереть дверь на ночь. Должно быть, он все еще наслаждается обществом кухарки.

Глаза Памелы расширились от удивления.

— Ты имеешь в виду эту коренастую женщину без шеи, со свиными окороками вместо рук?

— Именно так. Сегодня днем Броуди предложил ей показать свою татуировку, и она прогнала его с кухни, размахивая тесаком для разделки мяса. Но он уверен, что это она так кокетничает с ним и когда-нибудь станет ему хорошей женой.

Памела с сочувствием покачала головой.

— Наверное, нам следует опасаться, что кухарка по ошибке во сне зарежет тебя вместо Броуди, а вовсе не того, что леди Астрид отравит твой чай или что Криспин столкнет тебя с лестницы.

Коннор вспомнил тот ужас, который он испытал при виде рапиры Криспина, нацеленной на Памелу, и его лицо посуровело.

— Что касается юного Криспина, я смогу позаботиться о нем, — сказал он. — Только позволь мне отлупить его хорошенько, и он во всем сознается.

— А если он ни в чем не виноват?

— Такие, как он, не бывают ни в чем не виноватыми, — фыркнул горец.

— Ты говоришь так, потому что он англичанин или потому что он напоминает тебе самого себя в этом возрасте?

— В его возрасте я еще жил вместе с членами своего клана, пытаясь воплотить в жизнь мечту моего отца о воссоединении клана Кинкейдов. — Почему ты махнул рукой на эту мечту?

— Потому что я окончательно понял, что мы не герои, какими всегда себя представляли, а самые заурядные бандиты, живущие за счет слабых и беззащитных.

Памела удивленно приподняла бровь.

— Поэтому ты решил заняться более добродетельной профессией разбойника-одиночки?

— Разбойнику-одиночке не нужно лгать самому себе и убеждать себя в том, что все это ради высокой и благородной идеи, в то время как по-настоящему цель одна — набить собственный карман чужим богатством.

Памелу должен был бы насторожить и испугать жесткий блеск в глазах горца, но, вместо того чтобы убежать, она еще ближе придвинулась к нему.

— Зачем ты пришла сегодня, Памела? — требовательным тоном спросил Коннор. — Чего ты хочешь?

Еще никто в жизни не задавал ей такого вопроса. Ни мать, ни Софи. Памела была слишком занята удовлетворением их нужд и выполнением их желаний, чтобы хоть когда-нибудь подумать о себе. Вот и теперь она не знала, что ему ответить. Она могла только выразительно посмотреть на него, чтобы он сам все понял.

Протянув руку, Коннор медленно провел большим пальцем по ее пухлым губам.

— Я надеялся, что ты пришла, чтобы отдать мне мой приз…