Доктор медленно надевает пенсне и наклоняется к матери; берет ее за руку.

Доктор. Слишком весел по вечерам… Да… (Качает головой.)Как быстро вы забываете прошлое, мама.

Г-жа Баруа (упрямо).Тебе известно, что я об этом думаю, мой друг. Никогда я не верила, что твоя обожаемая супруга была… ты понимаешь, что я хочу сказать. Ее убил Париж, как и многих других!

Доктор опускает голову. Он едва слушает. При свете лампы он вдруг обращает внимание на руку, которую безотчетно гладит – тяжелую, натруженную и рыхлую руку с искривленными пальцами, всю в веснушках. Далекие видения детских лет неожиданно встают перед ним, он трогает обручальное кольцо матери, стершееся, готовое лопнуть, которое распухший сустав не выпустит из плена до самого конца… И, быть может впервые в жизни чувствуя, что его охватывает слабость, желание заплакать, бежать, скрыться от чего-то неумолимого, он подносит к губам эту старческую, до неузнаваемости обезображенную руку, которую он все же узнал бы среди тысячи других.

Г-жа Баруа в смущении высвобождает руку.

Г-жа Баруа (резко).К тому же Жан пошел в нашу породу… Ведь он – вылитый отец! Все это говорят! В нем нет ничего от матери…

Молчание

.

Доктор (мрачно, как бы говоря с собой).Всю зиму я был так занят… (Вспоминает, что не ответил матери. С нежностью поворачивается к ней.)Профессия в этих случаях жестокая вещь, мама… В нескольких часах езды от Парижа живет мой больной сын… А я трачу все свое время, час за часом, чтобы лечить других… Каждый раз, когда я записываю вызов, я думаю о листке блокнота, который нельзя оставить незаполненным… Ах! Если б я мог все бросить, переехать сюда, жить рядом с ним, рядом с вами обоими!.. (Отрывисто.)Нет, не могу. Это невозможно. (Снимает пенсне, протирает стекла, задумывается, решительным жестом снова надевает его. Говорит резко, повелительно – теперь он только врач.)Нужно неусыпное наблюдение, днем и ночью надо упорно бороться с болезнью…

Г-жа Баруа недоверчиво качает головой.

Доктор разом замолкает; окидывает мать быстрым взглядом. Мгновенное замешательство, как во время операции, когда ему приходится внезапно менять план действий. Затем взгляд его опять становится острым, пристальным – он принял новое решение.

Долгое молчание.

Неделю спустя. Воскресное утро.

Доктор (входя в комнату Жана).Здравствуй, малыш! Ну, как мы себя чувствуем? Такое чудесное солнце, а у тебя закрыто окно! (Берет ребенка за руки, притягивает к себе и поворачивает лицом к свету.)Язык… Так… Ты хорошо спал эту неделю? Не очень? Ворочаешься в постели? Ночью просыпаешься, оттого что тебе жарко? А? (Треплет его по щеке.)Разденься, я тебя выслушаю.

Жан – бледный мальчик лет двенадцати.

Черты лица тонкие, невыразительные. Только глаза – ласковые, задумчивые и печальные – обращают на себя внимание.

Худенькое тело; сквозь тонкую кожу проступают ребра.

Доктор. Хорошо… Атеперь прислонись спиной к стене, как в прошлый раз, руки опусти… Голову выше, открой рот… Так, так. (Снимает пенсне.)Дыши глубоко и ровно… Еще…

Выслушивает мальчика. Лицо его напряжено, веки вздрагивают.

Отец встревожен, близорукий взгляд и сосредоточенность как бы отделяют его от окружающего мира. Ребенок беззаботно зевает, смотрит в потолок.

Доктор снова необыкновенно долго выслушивает его.

(Обычным голосом.)Хорошо, мой мальчик, можешь одеться… (Ласково улыбается ему.)А теперь я вот что тебе предложу: мы вместе пойдем в сад и там на солнышке поговорим, пока бабушка не возвратилась с обедни. Ладно?

Жан. Бабушка, наверное, еще не ушла. (Робко.)Сегодня троицын день… Папа… Я хотел бы…

Доктор (мягко).Нет, малыш, это было бы неосторожно. На улице жарко, а в церкви прохладно.

Жан. Это так близко…

Доктор. И потом, я должен уехать в три часа в Париж. Вечером мне надо быть у больного… А мне бы хотелось посидеть с тобой. (Меняя тон.)Нам надо серьезно, очень серьезно поговорить. Слышишь, Жан?… (Молчание.)Пойдем.

Старый дом Баруа в верхней части города.

Задняя стена здания примыкает к колокольне, подпирая церковь; два низких флигеля, покрытые черепицей, тянутся по направлению к улице; их соединяет глухая стена с широкими воротами.

Во дворе разбит сад. Днем звон колоколов врывается в звонкий колодец двора, наполняет его, сотрясая стены дома.

Доктор ведет Жана в беседку, увитую диким виноградом.

Доктор (с наигранной беззаботностью).Садись же, садись… Здесь так хорошо…

Жан (готов заплакать, сам не зная почему).Да, папа.

Лицо доктора становится серьезным, словно он принимает больного: меж бровей залегает складка, он смотрит строго йг испытующе.

Доктор (твердо).Вот что я хотел тебе сказать, Жан, в двух словах: ты болен…

Молчание. Жан не двигается.

Доктор. Ты болен, и серьезнее, чем думаешь. (Снова молчание. Доктор пристально смотрит на мальчика.)Я хотел, чтобы ты об этом знал, потому что, если ты сам не будешь постоянно заботиться о своем здоровье, твое состояние может ухудшиться… резко ухудшиться…

Жан (удерживая слезы).Значит… Мне не лучше?