— Ты еще спала, когда я ушел, а это было около шести утра.

— Кажется, меня разбудил стук двери, и я вроде бы даже думала, что надо вставать, но мне было так удобно, что я снова уснула. Когда я толком проснулась в пятнадцать минут восьмого, никто уже не заставил бы меня идти на работу.

— Ты учитель-бунтарь — вот ты кто. А как Гершвин и Зоя?

— Нормально. Зоя ушла на работу в полвосьмого, а Гершвин все еще спит на диване. Вот мы подошли к теме. Ты уже посмотрел на небо? Оно обалденное!

— Надо сказать, еще нет. Трудно увидеть небо, когда лежишь в постели с натянутым на голову одеялом, а занавески закрыты.

— Наплевать на это. Подойди к окну и взгляни.

Я приоткрыл входную дверь и задрал голову.

Солнце сияло, небо было идеально голубым, и казалось, что на улице тепло, хоть был еще только январь.

— Ты права. Кажется, будет отличный день. Это тебе подарок за то, что встречаешься с метеорологом?

— Хорошо, если бы так. Послушай, мы только что с Гершвином поговорили и решили, что раз у нас обоих выходной, и ты тоже вряд ли будешь заниматься тем, чем планировал, если что-то планировал вообще, и раз сегодня такой хороший день, то трое старых друзей должны провести его вместе. Согласен?

Я снова посмотрел на часы и спросил себя, чувствую ли я еще усталость. Да, я чувствовал себя усталым. Очень усталым. Но все-таки я произнес:

— Дай мне время на то, чтобы побриться, и я буду готов.

— Знаете, что это мне напоминает? — спросил Гершвин, передавая мне бутылку сандерберда.

— То лето, когда мы сдавали экзамены? — спросил я.

— Как ты догадался?

— Я тоже про это думал.

— И я, — сказала Джинни. — Фантастика, да?

Когда я пришел к Джинни в начале третьего, они с Гершвином уже составили план дальнейших действий. Сначала мы поехали в «Поваренок» и съели обильный английский завтрак, который подается там весь день, а тостов можно брать, сколько хочешь. Потом мы заехали в магазин и купили бутылку сандерберда — совсем как в старые времена, — а затем поехали к холмам Клент, надели свои куртки, взобрались на один из холмов, открыли вино, легли на траве и больше ничего не делали, только разговаривали и смотрели на небо.

14.52

— Знаете, что я делал в это время год назад?

— Что? — спросила Джинни.

— Сидел в своем офисе на Манхэттене и обучал новых сотрудников. Представляете — я, Мэтт Бэдфорд из Кингс Хит, — и на Манхэттене. Я работал с полшестого утра до десяти вечера. Я даже заработал себе язву желудка на нервной почве. А сейчас, через год, я лежу на холме, курю, пью вино, болтаю с друзьями. Что еще нужно человеку?

— Я часто думаю о том, что мне, наверное, не стоит работать так много, — сказала Джинни. — Ну, вы понимаете: перейти на полставки и заняться чем-то более интересным. То есть какой смысл в деньгах, если ты все время занят?

Она вдруг остановилась, икнула, сделала еще глоток вина и передала бутылку мне.

— Как классно! — засмеялась она, потом вздохнула и показала рукой на небо. — Почему мы позволили всему этому уйти?

— Так всегда бывает, да? — сказал Гершвин. — Жизнь становится слишком насыщенной, приоритеты меняются. Во всем виноваты только мы сами.

— Абсолютно точно, — сказала Джинни. — Мы дураки, раз это допустили. Мы становимся старше и не понимаем, что происходит, и только когда…

— …мы достигаем нашего нынешнего возраста… — вставил я.

— …мы понимаем, как это все важно, — закончил Гершвин.

15.05

— Пока мне не исполнилось двадцать девять, я любил думать о том, каким я буду в тридцать лет, — сказал я, переворачиваясь на живот. — Я знал, что не собираюсь переходить с водки на хорликс [11] , но, да, я начал интересоваться процентными ставками, как когда-то интересовался футболом, хотя при этом никогда не хотел становиться одним из тех, кто боится постареть. — Я остановился, чувствуя, что мысль уходит куда-то в сторону, потом продолжил: — А как получается, что некоторые, кому уже за тридцать, чувствуют себя так, как будто им всего двадцать с небольшим?

— Да. — Джинни энергично закивала головой, словно отвечая на вопрос анкеты «Хорошо ли мы знаем себя?» в женском журнале. — Думаю, я почти не изменилась с того времени, когда мне было двадцать шесть. Это вроде как достаточно много, чтобы чувствовать себя взрослой, но в то же время достаточно мало, чтобы оставаться глупой. — Она засмеялась. — А ты, Гершвин?

Он напряженно почесал голову:

— Когда я с Шарлоттой, мне кажется, что мне уже тридцать пять. Я чувствую себя папой. Это, кстати, довольно приятно. А когда ее нет поблизости, мне может быть сколько угодно — от четырнадцати до двадцати шести.