Где варят лучший сыр

И видит мельницу в окне

Недолгий пассажир.

За ней - кусты на полчаса

И город как бы вскользь,

Толпу и сразу - паруса,

И всю страну - насквозь.

Как будто смотришь диафильм,

Включив большой фонарь,

А новость - дождик, и бутыль,

И лодка, и почтарь.

Но нам среди больших пространств,

Где рядом день и мрак,

Волшебных этих постоянств

Не вынести б никак.

Когда по рельсам и полям

Несется снежный вихрь,

Под стать он нашим новостям.

И дышит вроде них.

1966

Александр Кушнер. Канва.

Ленинградское Отделение,

"Советский Писатель", 1981.

ГОФМАН

Одну минуточку, я что хотел спросить:

Легко ли Гофману три имени носить?

О, горевать и уставать за трех людей

Тому, кто Эрнст, и Теодор, и Амадей.

Эрнст — только винтик, канцелярии юрист,

Он за листом в суде марает новый лист,

Не рисовать, не сочинять ему, не петь —

В бюрократической машине той скрипеть.

Скрипеть, потеть, смягчать кому-то приговор.

Куда удачливее Эрнста Теодор.

Придя домой, превозмогая боль в плече,

Он пишет повести ночами при свече.

Он пишет повести, а сердцу все грустней.

Тогда приходит к Теодору Амадей,

Гость удивительный и самый дорогой.

Он, словно Моцарт, машет в воздухе рукой...

На Фридрихштрассе Гофман кофе пьет и ест.

«На Фридрихштрассе»,— говорит тихонько Эрнст.

«Ах нет, направо!» — умоляет Теодор.

«Идем налево,— оба слышат,— и во двор».

Играет флейта еле-еле во дворе,

Как будто школьник водит пальцем в букваре.

«Но все равно она,— вздыхает Амадей,—

Судебных записей милей и повестей».

Александр Кушнер. Канва.

Ленинградское Отделение,

"Советский Писатель", 1981.

* * *

Уехав, ты выбрал пространство,

Но время не хуже его.

Действительны оба лекарства:

Не вспомнить теперь ничего.

Наверное, мог бы остаться —

И был бы один результат.

Какие-то степи дымятся,

Какие-то тени летят.

Потом ты опомнишься: где ты?

Неважно. Допустим, Джанкой.

Вот видишь: две разные Леты,

А пить все равно из какой.

Александр Кушнер. Канва.

Ленинградское Отделение,

"Советский Писатель", 1981.

НОЧНОЙ ДОЗОР

На рассвете тих и странен

Городской ночной дозор.

Хорошо! Никто не ранен.

И служебный близок двор.

Голубые тени башен.

Тяжесть ружей на плече.

Город виден и нестрашен.

Не такой, как при свече.

Мимо вывески сапожной,

Мимо старой каланчи,

Мимо шторки ненадежной,

Пропускающей лучи.

«Кто он, знахарь иль картежник,

Что не гасит ночью свет?» —

«Капитан мой! То художник.

И, клянусь, чуднее нет.

Никогда не знаешь сразу,

Что он выберет сейчас:

То ли окорок и вазу,

То ли дерево и нас.

Не поймешь, по правде, даже,

Рассмотрев со всех сторон,

То ли мы — ночная стража

В этих стенах, то ли он».

Александр Кушнер. Канва.

Ленинградское Отделение,

"Советский Писатель", 1981.

* * *

Л. Я. Гинзбург

Эти бешеные страсти

И взволнованные жесты —

Что-то вроде белой пасты,

Выжимаемой из жести.

Эта видимость замашек

И отсутствие расчета —

Что-то, в общем, вроде шашек

Дымовых у самолета.

И за словом, на два тона

Взятом выше,— смрад обмана,

Как за поступью дракона,

Напустившего тумана.

То есть нет того, чтоб руки

Опустить легко вдоль тела,

Нет, заламывают в муке,

Поднимают то и дело.

То есть так, удобства ради,

Прибегая к сильной страсти,

В этом дыме, в этом смраде

Ловят нас и рвут на части.

Александр Кушнер. Канва.

Ленинградское Отделение,

"Советский Писатель", 1981.

ДВА НАВОДНЕНИЯ