— Гениально! — вскричал Спеннер. — Ты такая творческая личность, Боддеккер!

— Нет! — прохрипел я. — Не нужно мне персональное психическое заболевание, да и ваши тоже не нужны…

— А что же тогда? — озадаченно спросил Финней. Я набил рот ледяной стружкой и проглотил.

— Хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Этот сценарий, «Стать Дьяволом»… Когда я писал его, то был абсолютно в своем уме, как любой из вас.

— Моральная агнозия! — восхитился Спеннер. — Разве не видишь, он начинает уже сейчас разыгрывать симптомы! Это еще гениальнее…

— Да нет же! — Голос у меня срывался от напряжения. — Ну как вы, идиоты этакие, не вобьете себе в головы? Я прибил эту гребаную собаку нарочно!

Оба старших партнера дружно разинули рты. На миг воцарилась благословенная тишина. Первым опомнился Спеннер.

— Зачем, Боддеккер? Я проглотил еще льда.

— Потому что хотел навредить Дьяволам. Хотел, чтобы их посадили за решетку или линчевали в Центральном парке! На случай, если вы не заметили — они ужасны. Шайка закоренелых преступников — и стерев записи в досье, вы их не измените и совесть в них не пробудите. Да коли на то пошло, мы лишь сделали их еще хуже, дав им столько денег и возможностей.

Финней покачал головой.

— Ушам не верю.

— И я не верю, когда слушаю вас, — сказал я. — Разве смерть Ранча Ле Роя для вас совсем ничего не значит? Или Чарли Анджелеса? Или Сильвестр?

— Сильвестр покончил с собой, — возразил Спеннер.

— Только потому, что Дьяволы изнасиловали его… Ее. Кем бы он или она тогда ни был. Ответственность за эту смерть на Дьяволах. А как насчет Нормана Дрейна и Гарольда Болла, Билли Хинда и Роддика Искайна? А тот факт, что Дьяволы взяли вполне разумного молодого человека, вроде Грега Замзы, и убедили его прибить мертвую собаку к чьей-то двери? Позвольте мне сказать вам кое-что, джентльмены… Я не вижу особой разницы между тем, что мистер Замза сделал с той собакой, и тем, что Пембрук-Холл последние несколько месяцев делает с потребительской аудиторией всего мира. И за это нас скорее всего следует линчевать в Парке. У Финнея отвисла челюсть.

— Гарфильдовское навязчивое желание смерти, — только и выговорил он.

Спеннер печально покачал головой.

— Нет, — произнес он. — Боюсь, Боддеккер говорит серьезно.

— Абсолютно серьезно, иди оно все к чертовой матери, — подтвердил я.

Из-за занавески раздался сдавленный возглас:

— Мистер Боддеккер! Вы сказали нехорошее слово!

— Что ж, — сказал Финней. — Если ты видишь ситуацию именно так…

— И просто в шоке оттого, что вы видите ее иначе, — перебил я.

Спеннер покачал головой.

— Боддеккер, если ты намерен и дальше так себя вести, мы просто не можем допустить суда. Стоит тебе сказать судье то же, что ты сказал сейчас нам, — и дело примет действительно плохой оборот.

— И глазом не успеем моргнуть, — подхватил Финней, — как ФБПЖ привлечет к суду весь Пембрук-Холл по обвинению в преступном сговоре и жестоком обращении с животными. Тогда их уже ничем не унять.

— Значит, у нас нет выбора, кроме как сдать тебя, — развел руками Спеннер.

Я одарил его широкой, натянутой улыбкой.

— Спасибочки.

— Таким образом все эти чудовищные показания, которые ты намерен дать, легко спишут на злопыхательство уволенного работника.

— Синдром отложенной мести, — кивнул Финней.

— К несчастью, — признал Спеннер, — поскольку ты получил ранения, еще находясь на службе в Пембрук-Холле, по федеральным законам ты можешь получить рабочую компенсацию в размере восемнадцати месячных окладов.

— Оставьте ваши деньги себе и проваливайте, — сказал я.

Финней и Спеннер слаженно, как единый механизм, захлопнули ноутбуки, отодвинули кресла и удалились — под сопровождение очередной серии ударов, гудков и взрывов от телевизора Весельчака. Гы-гы-гы!

Я раздвинул занавески.

— Мистер Боддеккер! — окликнул меня Весельчак. — Ну как гости?

— Отлично, — ответил я, не в силах стереть улыбку с лица. — А теперь разверни-ка телик, чтобы мне было видно, получит ли Бей губы назад.

Я выписался из госпиталя в самый час пик. Никто не ждал меня у дверей, так что я решил прогуляться к подземке пешком, но примерно через квартал совсем выдохся и понял, что до ближайшей станции не доберусь. Я прислонился к столбу и голосовал, пока не поймал велорикшу.

По пути домой я открыл пластмассовый мешочек с личными вещами и вытащил оттуда часы. С момента взрыва у меня накопилось добрых две дюжины сообщений, по большей части — угрозы ФБПЖ. Кроме них — письмо от некоего издателя, интересующегося, не захочу ли я написать для их издательства «Дьявольские мемуары», да еще — от агента по недвижимости, с которой я прежде имел дело, Джен. Судя по всему, сейчас у нее был выставлен на продажу домик подешевле в Лейкхерсте («чуть-чуть подальше Принстона»), и она спрашивала, не пожелаю ли я взглянуть. Это письмо я стер, не отвечая. Самое то, что мне сейчас нужно — жить в месте, известном только тем, что там сгорело в дыму и пламени нечто прекрасное и величественное.