Предо мной молниеносной вспышкой сверкнула та сцена у нее в квартире: одна спальня, Моллен стягивает белье с дивана, испепеляя меня взглядом. И то, как Хонникер из Расчетного отдела отдавала, отдавала и отдавала, но никогда не брала взамен. Лицо у меня вспыхнуло — каким же слепым дураком я был!

— Ты… — пробормотал я. — Моллен — твоя…

— Любовница, — сказала напрямик Хонникер. — Когда я не завожу роман с каким-нибудь мужчиной.

Я отвернулся, скрывая стыд.

— Не надо, — произнесла она. — Это мой свободный выбор. И я хочу, чтобы ты кое-что знал, Боддеккер.

Ноги у меня ослабели, от головы отхлынула кровь. Я плюхнулся на стол, жадно глотая воздух.

— Я не хотела делать тебе больно, Боддеккер. Никогда. Но не хотела, чтобы ты после узнал и решил, что я это из-за тебя. Просто не могла так обойтись с тобой.

Я прижался ладонями к столу, борясь с головокружением.

— Если ты… то есть… есть же специальные технологии. Почему ты не… почему…

— Почему я не пошла в «Транс-Майнд» и не переориентировалась?

Я кивнул.

— А я ходила.

Я глубоко вдохнул.

— Но если не сработало, то…

— Все сработало.

Я покачал головой, уже окончательно ничего не понимая.

— Я решила стать лесбиянкой. — Она поднялась и обошла вокруг стола. — Боддеккер, ты не знаешь, что значит родиться с такой внешностью, как у меня. Говорю это отнюдь не из тщеславия. С моей стороны было бы глупо отрицать, что мужчины видят во мне нечто вроде сексуальной вершины и тратят потом все оставшуюся жизнь, чтобы залезть на нее. Я рано поняла, что большинство из них интересуются исключительно моими внешними данными. А потом, как только они достигают желаемого, тайна уходит — и они тоже уходят навстречу новым победам. Первое время я думала: «Ну, в следующий раз все будет по-другому». Но всегда было одно и то же. Наверное, это моя ошибка — не следовало быть такой шикарной и такой доступной. Следовало бы разыгрывать недоступность. А мне это и в голову не пришло. Какой же я была наивной! Считала, будто могу обрести желанные отношения, если буду давать мужчинам то, чего они хотят.

Когда я поступила в Пембрук-Холл, передо мной забрезжил хоть какой-то просвет. Я была новичком в Нью-Йорке, и в результате начала снимать квартиру вместе с Моллен. Мы болтали с ней до глубокой ночи — ну знаешь, как это водится у девушек — и всегда соглашались, что очень трудно завязать с кем-то настоящие, прочные и надежные отношения. А потом как-то ночью я сказала что-то вроде: «Эх, и почему я не могу приводить своих мужчин к тебе, чтобы ты объясняла им, что мне надо, а я бы делала то же самое для тебя?». А она ответила: «А почему бы нам не опустить все эти промежуточные глупости и самим не дать друг другу то, что нам надо?» Самое смешное, я прекрасно поняла, что она имеет в виду, и сразу же осознала: она давно потихоньку меня обрабатывает, выжидая, пока я не паду ей в объятия. Ну, я и пала. Позволила ей… Точнее, попыталась. Но не смогла. У меня просто мурашки по коже бегали. Наверное, я была слишком гетеросексуальной. Некоторое время нам снова приходилось нелегко. Моллен ждала меня, я внушала себе, что хочу ее, но не позволяла к себе даже притронуться. Примерно тогда же нашим клиентом стал «Транс-Майнд». Я провела небольшое исследование и выяснила, что если хорошенько заплатить кому надо, переделываться физически не придется.

Я уже сам не знал — я это сижу здесь с отвалившейся челюстью или не я. Судя по следующей реплике Хонникер, физиономия у меня и впрямь здорово перекосилась.

— Прости. Я не хотела вываливать на тебя все это, а уж особенно сейчас. Я всегда думала, что расскажу тебе, если наши отношения станут достаточно серьезными, но, наверное, была слишком слаба и хотела сохранить Моллен в качестве безопасной гавани. Глупость, да? — Хонникер невесело рассмеялась. — Но я хочу, чтобы ты кое-что знал — пусть даже и не поверишь мне. И пусть даже мои слова никак не повлияют на то, что ты собираешься делать дальше. Я хочу, чтобы ты знал — ты действительно значил для меня очень много. Очень много. Наверное, я любила тебя — насколько женщина вроде меня вообще может любить мужчину.

Я изо всех сил старался что-нибудь сказать… ну хоть что-нибудь. Однако только и пролепетал:

— Мне… мне тоже очень жаль…

— Мне кажется, у нас бы могло что-то получиться, если бы ситуация сложилась чуть проще. Правда. А ты так не думаешь? Не думаешь, что мы вполне бы могли встречаться, если бы не эти Дьяволы?

— Мы ведь и так встречались, — сказал я.

— Ну да. Ты прав. Что ж, теперь нам никогда не узнать. — Она вздохнула и, встав с кресла, медленно побрела к выходу. — Кажется, это одно из вечных «если бы»… И мне остается только надеяться, что ты сохранишь его в душе, Боддеккер. И холодными ночами, когда женщина, которую ты заслуживаешь, мирно спит, а ты никак не можешь заснуть, ты будешь вынимать это «если бы» и глядеть, как оно сверкает и переливается, точно хрустальная безделушка, шарик со снежинками, который надо потрясти, чтобы полюбоваться метелью. И ты вспомнишь меня и улыбнешься. — Хонникер открыла дверь и шагнула в коридор. — А я сделаю то же для тебя.

Дверь закрылась, оставив меня среди обломков моего эго. И пока они медленно догорали, вся решимость пойти и сообщить Финнею или Спеннеру о моем уходе куда-то улетучилась.

Вместо этого я занялся рутиной, к которой приступал, когда мне становилось совсем хреново. Я отключил на феррете персональные настройки и отправил копии лучших своих работ на внешний ящик, откуда мог бы забрать их с домашнего терминала. Послал Хотчкиссу письмо с предложением угостить его ленчем у Огилви. Подготовил информацию о собственном увольнении для общей сети Пембрук-Холла, вызвал личные послания, которые давно уже написал отдельным людям — вот только пришлось стереть те, что предназначались Деппу, Гризволду, Сильвестр и Бэйнбридж. Вытащил из стенного шкафа большую сумку, набил ее касси моих более или менее прославившихся реклам и поставил у входа. Потом вытащил вторую и сложил туда личные вещи, включая пачку чудесной бумаги, которую подарили мне мои коллеги перед тем, как мы сделали мир совсем иным местом.

После этого мне осталось только подняться наверх. Затягивая время, я поглядел за окно, на улицу. Там все еще толпилось две-три дюжины упрямцев, бросающих вызов первым зимним ветрам в надежде увидеть мельком какую-нибудь знаменитость или попасться на глаза тем, кто будет подбирать кандидатуры для следующего хита. Вот уж по чему я скучать не стану — зрелище вдохнуло в меня мужество, подстегнув намерение уйти, пока я не раскис окончательно. Я готов был подхватить сумки и бежать, как в дверь постучали.