– Грязнов...– стенаю я. Живо себе его представляю: он маленький, краснолицый и круглый, похожий на напитанный гноем прыщ.

– Да. А что делать? – Данка издевается. Она бросает на меня долгий лживо-сочувственный взгляд и выходит, крутя в пальцах тонкую сигарету.

Я нахожу в справочнике, нами же и составленном, растрепанном и почерневшем от касания наших пальцев, номер пресс-службы УВД.

– Алло,– говорю я,– Константин Васильевич? Это Оксана Васильева, журналист. Константин Васильевич, у нас тут информация... От вас получили – про витрины.

– Да,– отвечает он,– отправлял.

– Мы бы хотели подробности уточнить. Не подскажете, кто этим делом занимается?

– А что вас интересует?

– Ну... Адрес магазина. Мы бы подъехали, сняли, чтобы картинка была.

Он прерывает меня. В его голосе сквозит тягучая уверенность превосходства. Я отодвигаю трубку от уха – мне неприятно его слушать.

– У вас есть пресс-релиз?

– Есть,– отвечаю я, готовясь сопротивляться.– Вот, у меня в руках.

– Там все написано.

– Да, здесь написано,– нажимаю голосом, заставляю слушать.– Но нам надо больше информации, и нам нужна картинка. Мы же телевидение. Константин Васильевич, вы же знаете, как мы работаем...

– А вы кто?

– Как – кто?! – Стыдно признать, но от вопроса, от интонации я чувствую себя ничтожеством.– Я же представилась: я – журналист, Оксана Васильева. Вы же меня знаете, Константин Васильевич.

– Знаю.– Мне кажется, что он глумится надо мной.

– Так что же вы спрашиваете?

– А кто ваш начальник, Оксана?

– Дана. Вы же знаете.

– Знаю.

Я не понимаю, куда он клонит.

– Так вот пусть ваш начальник мне и звонит.

– Почему?! – Я чувствую, что меня унижают, но никак не могу уловить смысла того, что он хочет мне сказать.

– Потому что вам дают задание. Начальник. Вот пусть начальник ваш мне и звонит. А вам не по рангу.

Во мне вскипает бешенство:

– Постойте, Константин Васильевич! – Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.– Есть закон о средствах массовой информации, и по нему вы обязаны дать мне информацию. Я здесь журналист, а не уборщица!

– Знаете, что такое субординация?

– При чем тут субординация? Вы обязаны дать мне информацию или отказать, а издеваться не имеете права!

– Пишите запрос – рассмотрим в течение трех дней.

– Константин Васильевич, устный запрос тоже считается запросом!

Но в трубке уже никого нет, только короткие гудки издевательски хохочут надо мной.

– Скотина! – злобно шиплю я.

Надька входит в кабинет, и это слово летит прямо ей в лицо. Но она не удивляется и не принимает его на свой счет: такое у нас случается часто.

– Грязнов? – спрашивает она.

– Ага.

– Та еще скотина,– соглашается Надька.

Мы с Данкой наскребаем мне три устных информации – так я не теряю в гонорарах. Я работаю в нормальном темпе, и когда в обед Димка зовет в кулинарию, с радостью соглашаюсь: время есть.

Мы покупаем салаты и мои любимые слойки, и Дима предлагает мне поесть тут, не поднимаясь в офис.

– Я, знаешь, что подумал,– начинает он,– если кто и может знать, в чем там дело, то это Королев.

– Кто такой Королев? – спрашиваю я.

– Не помнишь? Значит, до тебя было. Он работал на телеканале, делал политическую аналитическую программу, а теперь уехал в Москву. Но всегда все про всех знал.

– И где мы его найдем?

– А он заходит, когда приезжает. Зайдет – я тебе его поймаю, ладно?

– Хорошо,– соглашаюсь я.

Мы возвращаемся на работу, медленно бредем по свежевыпавшему снегу. Слой его совсем тонок, шагнешь – и открывается темный, синевато-черный лед. Перед самым офисом поднимаю глаза: белая громадная надпись все еще сияет на стене.

– Когда же ее сотрут? – спрашиваю я.

– Не знаю,– отвечает Дима.– Новый год, начальству не до этого, наверное...

– А знаешь, девчонки смеялись.

– Над чем?

– Над тем, что написано: жил и работал. А он здесь не жил и не работал.

– Почему не работал?

– Разве это можно назвать работой? Сидел, жевал, разгадывал кроссворды.

– Но так же было не всегда.

– Да? – Меня это действительно удивляет.– А как же было?

– Ты бы видела его, когда канал только начинался...