Шрифт:
Он молчит.
– Не молчи,– прошу я.– Ты все время молчишь. Ты так мало разговариваешь, что я не могу понять, что у тебя в голове.
– Мозг,– сухо отвечает он.
– Не смешно! Не смешно! Я не знаю, о чем ты думаешь, и поэтому мне страшно! Ты думаешь, я не вижу: ты что-то знаешь. Ведь знаешь? Знаешь и молчишь, а я что должна думать? Что? Мне страшно, мне лезет в голову всякая чушь! И поэтому я должна знать, понимаешь?
Он все еще молчит.
– Ты простишь меня?
– Да,– отвечает Дима, и его рука обнимает меня за плечи.– И ты меня прости. Я расскажу про кассету. Просто, понимаешь, мне не хотелось, чтобы ты куда-то влезала. Мне важно, чтобы ты жила спокойно. Но я расскажу.
Еду в троллейбусе, уютно свернувшись в комочек у Димки под мышкой. Шуршат шинами проезжающие мимо машины, шелестят, вылетая из-под колес, мелкие льдинки. В город снова пришла зима, и он скован прочным ледяным панцирем.
– А знаешь,– говорю я Диме,– я ведь совсем больная. Я от Лехи даже упала в обморок...
И я смеюсь, рассказывая о своем испуге, а Дима серьезен и только крепче прижимает меня к себе.
Мы выходим из троллейбуса и бежим к офису, взявшись за руки, как подростки. Дима говорит мне: «Держись!», когда я оскальзываюсь на ледяных буграх, которыми покрыт асфальт, и в результате падает сам.
Мы смеемся: мне весело, и я наконец-то чувствую себя в безопасности.
На балконе прямо над входной дверью стоит и курит Данка.
– Говоришь, троллейбусы не ходят?! – язвительно кричит она, едва завидев нас.– Зла на вас не хватает! Пулей на съемку!
И мы едем в театр.
В детский приют я всегда езжу с тяжелым сердцем. Здесь чисто, пахнет молоком и теплым супом, совсем как в обычном детском саду, и в рекреациях – крохотные детские стульчики, шкафы с игрушками и детские рисунки по стенам.
Детки хорошенькие, у девочек – бантики и нарядные платьица, у мальчиков – короткие стрижки и симпатичные праздничные рубашки. Обычные малыши. У многих есть родители: здесь, в приюте, такие дети временно, ждут решения своей судьбы.
Сегодня они получают новогодние подарки. Спонсоры привезли конфеты, игрушки и большой телевизор.
Мы уже почти отработали. Все интервью взяты, момент вручения снят, информация собрана. Сенька добирает видеоряд, а я, чтобы не мешать и не болтаться в кадре, тихонько сижу у стены на детском стульчике.
Маленькая девочка с новой куклой садится рядом. Ей лет пять, бант на ее голове огромен, лицо – серьезно, словно в руках у нее не кукла, а рабочие документы.
– Привет,– тихонько говорю я.
– Привет,– отвечает она.
– Как тебя зовут?
– Настя.
– У тебя кукла, Настенька?
– Да.
– Новая?
– Ага.
– Ты уже придумала ей имя?
– Ага.
– И какое?
– Мирабель.
– Красивое имя...
– Ага.
– Настенька, а у тебя мама и папа есть?
– Есть.– Девочка отвечает, но смотрит на куклу, а не на меня.
– А почему ты здесь?
– Я не знаю.
– А кто тебя привел? Сюда – кто привел?
Настенька молчит. Она держит куклу за руку и двигает этой рукой вверх и вниз.
– Милиция?
– Нет. Соседка.
– А почему? Тебе дома было плохо?
– Нет.
– Тебя обижали?
– Нет.
– А тебе тут сказали, почему забрали из дома?
– Сказали.
– Почему?
– Меня папа швырял сапогом.
– Как это? – Мне кажется, что я неправильно ее поняла. Она такая беленькая и худенькая, нежная маленькая девочка.
– Об стенку.– Она совершенно спокойна. Похоже, что воспоминания совсем ее не волнуют.
– А он правда тебя швырял? Ты сама это помнишь?
– Правда. Помню.
– А ты на него обижаешься?
– Нет.
– А почему?
Она, глядя на куклу, пожимает плечами.
Мне машет Сенька. Он закончил снимать. Я поднимаюсь и ухожу, но от выхода еще раз смотрю на Настеньку. Она сидит все там же, с куклой. Грустный рождественский ангел.
Поздний вечер, почти уже ночь. Лес за окнами машины темен и хмур. Сугробы покрыты коркой льда, одинокий бурый листок на кусте трепещет от сильного ветра.
Мы пьем горячий чай из термоса, я рассказываю Диме про девочку.
– Не могу больше,– говорю я.– Сил нет все это видеть.
– Привыкнешь,– отвечает Дима.
– Понимаю. Но привыкать не хочу. Неправильно к такому привыкать.
Я делаю глоток обжигающе горячего чая и спрашиваю:
– Ну, что там были за документы?