— А ты все равно не успеешь, — сказала мама. — Вон, тебя десять повесток в военкомат ждет…

Больше всего на свете Простофил боялся внезапной смерти: камня на голову, оторвавшегося тромба, шального автомобиля и полуночного бандита с тесаком, — любой человек и предмет, способный послужить орудием намеренного, ненамеренного и преднамеренного убийства, отравлял его жизнь. Часто, лежа на кровати и ковыряя в носу, Простофил разглядывал потолок и думал: «А вдруг он сейчас обвалится? — и двадцать пять рублей в моем кармане истратит работник морга, хотя я и сам мог бы купить двенадцать бутылок пятновыводителя и нюхать его целый месяц. Но вдруг по дороге в «Хозяйственный» я внезапно погибну от взрыва газопроводной трубы или — еще хуже — погибну на обратном пути, провалившись в занесенную снегом прорубь?» От постоянной боязни умереть у Простофила опускались руки и отнимались ноги. Несколько раз он ездил на кладбище в попытке свыкнуться с неизбежным и, наконец, заняться каким-нибудь делом, но додумался лишь до того, что выражение «зарабатывать на жизнь» в условиях неминуемой смерти — совершенно идиотское, и родители напрасно повторяют его так часто с глаголом «нужно».

Однажды, в грустном настроении гуляя по кладбищу с пустой надеждой утешиться видом очередного покойника, он машинально поднял букетик с могилы, чтобы понюхать умирающую жизнь, машинально же ушел с ним и машинально продал какому-то мужику возле винного магазина Выпив одиноко бутылку портвейна, Простофил вернулся на кладбище и переписал со всех плит даты рождения и смерти, справедливо полагая, что именно в эти дни следует ждать свежих подношений от уцелевших родственников и близких, одновременно горюя, до чего же неразумно устроено кладбище в пространстве: «Надо бы разбить его на 365 кварталов и в первом квартале хоронить тех, кто помер первого января, во втором квартале — кто помер второго января… Сколько удобства!»

Жизнь Простофила сразу приобрела смысл и разумное основание, а отчаянье и безысходность словно испарились. Теперь не надо было ждать, как на иголках, ежемесячной стипендии и думать: доживу — не доживу, успею истратить — не успею? — заработок оказался стабильным и ликвидировался в тот же день. Простофил совсем забросил швейное ПТУ, полагая, что чем реже он будет там показываться, тем меньше двоек получит, а стипендия денежка к денежке к лету, к аттестату о специальном среднем образовании набежит маленькой стопкой красных бумажек, и Простофил — как образцово-показательный сын — купит маме торт, а папе — бутылку сухого в благодарность за то, что его вырастили.

И вдруг! — повестка.

— Что они, одурели? — сказал Простофил, имея в виду военных. — У меня же отсрочка, я же учусь!

Но в военкомате ему объявили, что за систематические прогулы без уважительных причин он давно отчислен, и указательным пальцем послали на медкомиссию. Все планы улизнуть от строевой пошли коту под хвост. Простофил элементарно не успел подготовить себя к симуляции: ни к плоскостопию, ни к выпадению двенадцатиперстной кишки, ни к вялотекущей шизофрении, присутствием которой в голове, впрочем, считалось отсутствие всяких симптомов (просто есть, и все!), — но он и этого не знал!

В полном помрачении бродил Простофил по кабинетам, позволяя врачам щупать себя, как лошадь на ярмарке, пока у последней двери не встретил Аркадия.

— Ну что, устроился на «ящик»? — спросил грустный Простофил.

— Ну что, объявил себя педерастом? — спросил еще более грустный Аркадий, не рвущийся в армию, но рвущийся к Победе.

Целый месяц ругались они по телефону. «Я скажу твоему отцу, что сейчас не феодальный строй!» — «Именно же, что феодальный, может быть, даже рабовладельческий, — ответит он тебе». — «Я очень многого добьюсь в жизни! — скажу я. — И стану академиком в тридцать лет!» — «Для этого в восемнадцать надо стать доктором, — ответит он тебе». — «Ваша дочь будет несчастна с другим! — скажу я ему». — «Это я уже слышал, не помню от кого, — ответит он тебе».

Наконец, Победа решила:

— Знаешь, ты лучше иди в армию от греха, а я тебя дождусь.

— Но отец-то твой не исчезнет через два года

— А может, его снимут за ошибки в руководстве.

— Хорошо бы, только ортодоксы не ошибаются.

И Аркадий не стал сопротивляться твердолобости Чугунова и тотальной мобилизации восемнадцатилетних, смирившись с двухлетним тюремным сроком в казармах общего типа и условно считая себя жертвой культа личности…

— Обидно, что забуду все к чертовой матери, — сказал Аркадий Простофилу. — Язык требует постоянного повторения. Не потащу же я за собой два чемодана учебников.

— А мне и забывать нечего, — сказал Простофил. — Я умней всех поступил. Вот вернусь и сразу все выучу.

Тут открылась дверь и вышел их общий знакомый.

— Привет, Леня, — сказал Аркадий.

— Привет, только я теперь Леня-Юра

— Ну, привет, Леня-Юра, — сказал Аркадий.

— А меня комиссовали! — объявил счастливый Леня-Юра

— За что? — спросил Простофил.

— Я в постель писаюсь.

— Ты же в свою постель писаешь, а не в чужую! — сказал Простофил. — Какое им дело до твоих простыней?

— Ну, побегу, мать обрадую, — сказал Леня-Юра

Простофил и Аркадий зашли в комнату, где сидели пять милитаристов разного достоинства. Какая-то секретарша шепнула им в ухо заклинание: «Призывник такой-то явился для прохождения службы».

— Тут написано, что ты знаешь семь языков, — обратился к Аркадию военный, усыпанный звездочками, как новогодняя елка, и разукрашенный лампасами просто, но со вкусом.

— Это так, — ответил Аркадий.

— Не «это так», а «так точно»! — сказал военный. — Ты знаешь, что делают войска противовоздушной обороны?