– Капитан Федотов? – Игорь вспомнил ухмылочку командира, бросившего его умирать под завалом на Партизанской. – Это он меня… – слова давались ему с трудом. – И автомат дал свой. Без патронов…

– Это они на старости лет гуманистами стали. Сентиментальными стали. А раньше бы, – Антон ядовито улыбнулся, – пулю в затылок, и вся недолга. Или удавку на шею.

– Но карточка доступа… Они отобрали ее у отца? Почему же тогда не смогли пробраться сюда?

– Да, они ее отобрали у папы. Но без кода она только половина ключа. Видел, как они уродовали от отчаяния дверь? И у нас все перерыли, все искали – может быть этот код где-то записан. Ты помнишь?

Игорь вспомнил ту ужасную полуявь-полусон: здоровенные громогласные мужичины, топчущиеся по их тесной комнатке, свой истошный рев…

– Они ничего не нашли, потому что отец предвидел подобное, и не стал записывать код, – торжествующе объявил старший брат. – Код все время был вот здесь! – согнутым пальцем он постучал по Игореву виску.

– Ты с ума сошел?

– Вовсе нет. Два-три, три четыре… Продолжай.

– Мы одни в пустой квартире, – тихо стал проговаривать Игорь прилипшую навсегда детскую считалочку. – Семью восемь, три-пять, я иду тебя искать…

– Вот видишь? Ты всегда знал код. Два-три-три-четыре-семь-восемь-три-пять. Кому бы пришло в голову выпытывать код у шестилетнего малыша? Я сам догадался об этом, только попытавшись в первый раз открыть дверь. Восемь цифр. Вводил и день рождения отца, и твой, и свой – бесполезно. А потом вдруг всплыло: два-три, три-четыре… Знал бы ты, как надоел мне в свое время этой белибердой! Убить был тебя готов!

– А карточка? Где ты взял карточку?

– Отец сделал дубликат. Или у него сразу было две. И знаешь, где он ее хранил? Нипочем не догадаешься! В твоей коробке с банковскими картами! Представляешь, что было, если бы ты ее кому-нибудь променял?

Теперь Игорь вспомнил, где он видел карту, которой Антон открывал двери: темно-серый, с металлическим отливом прямоугольничек со строчкой выпуклых цифр и без всякого логотипа был парией среди многокрасочных, блистающих голограммами карт всяких «КДФ-банков» и «Империалов». Он дорожил ей по одной простой причине – ее подарил ему папа. И строго настрого велел беречь. И он берег. Все детство и юность. А потом начались взрослые заботы и проблемы, и детские забавы были забыты…

– Так что именно ты был хранителем. А от меня они так ничего и не узнали. Потому что я сам ничего не знал.

Столько лет Игорь был носителем секрета и ничего не подозревал об этом! Даже честно пытался забыть дурацкий стишок, когда-то заученный наизусть. Вспомнилось лицо отца, играющего с ними, мальчишками в прятки, хотя куда было прятаться в их крошечном жилище? Странное дело: всегда вспоминалось тусклым, как бы размытым, а сейчас – четкое, яркое… Неужели, без фотографии он так и забыл бы папино лицо навсегда?

Братья стояли перед толстым стеклом от пола до потолка, отгораживающим обширный вольер. Стекло было донельзя грязным, покрытым какими-то потеками, исцарапанным, но все равно им было видно крупную тварь, настороженно припавшую к земле – полом это назвать было нельзя, столько на дне вольеры было грязи, помета, остатков пищи. И костей, слава богу, кажется, не человеческих. Уже само то, что тварь при виде людей не сделала попытки напасть, было удивительно. Желтые холодные глаза только перебегали с одного человека на человека, да голый, длинный, как кнут хвост, колотил по ребрам.

– Видишь, – Антон постучал ногтем по стеклу и существо, взрыкнув, подалось на полметра назад. – Оно не знает, что делать.

– Почему?

– Потом, уже после Катастрофы, папа вернулся в Институт. Мутации тогда уже начались, и он понимал, что сотворил нечто ужасное. Он пытался исправить положение… И нашел парадоксальное решение. Он нашел способ встраивать в организмы тварей фрагменты своей собственной ДНК. Часть себя, понимаешь? Так что они теперь – на какую-то мизерную часть – люди. Наши с тобой братья. По-настоящему. Это, как система опознавания «свой-чужой». Мы для них свои.

– А мы?

– А мы – им братья. В нас ведь есть отцовские гены. Они – чуть-чуть люди, мы – немного твари. С тобой эксперимент удался на все сто процентов, ты даже общаться с ними можешь. А меня просто не трогают.

– Так папа…

– Да, совершенно верно. Он бился над тем, чтобы все люди перестали быть для тварей объектом охоты. Так сказать. Пытался обезвредить им же созданную бомбу. Но не успел. Убили.

– И что делать?

– Что? Продолжать его дело! Остались ведь записи, дневники исследований. Где-то здесь, – Антон ткнул пальцем в пол, – архив института.

– У нас не получится.

– У нас – да. Знаний не хватит. Но ведь где-то в метро остались люди с нужными знаниями. Те, кто сможет продолжить дело отца. А если не продолжить, то хотя бы передать знания молодым. Я слышал, что в самом центре метро сохранился целый городок ученых. Надо их привести сюда…

Тварь сделала бросок вперед. С грохотов врезавшись в прогнувшийся под ее телом плексиглас. Со скрежетом проехали по исцарапанной преграде страшные когти и клыки. Братья отшатнулись от неожиданности.