– Нет, ребятки! Никого мы сюда приводить не будем.

У входа в зал стоял Кузьма.

Одной рукой он прижимал к себе Ингу, зажимая ей широкой ладонью рот так, что над коричневой татуированной пятерней были видны лишь огромные перепуганные глаза. А второй…

– Брось пушечку, старшина, брось, – ласково журчал голос старого гладиатора. – Не ровен час, в щенка своего попадешь.

Кляня себя за доверчивость, Игорь положил автомат на пол и оттолкнул его ногой в сторону.

– Во, молодец… И остальное сложи аккуратненько. И шпажонку не забудь – знаем мы, как ты с этой железякой обращаешься. Братец твой пустой?

– Пустой! Отпусти женщину, Кузьма, поговорим.

– Ничего, потерпит. Так поговорим.

– Чего ты хочешь?

– Чего? – Кузьма опять пьяно хихикнул и шевельнул стволом автомата пеленку, прикрывавшую лицо спящего малыша. – Всего. Вы, братцы, сейчас мне все объясните. И как двери эти открывать-закрывать, и все остальное…

– Зачем это тебе?

– Пожить хочу спокойно на старости лет, вот зачем. А то двадцать пять лет уже живу, как собака. Ни дома, ни бабы путевой… Даже пожрать толком нельзя. А тут, говоришь, и жрачки полно, и выпивки, и не побеспокоит никто. А бабы… Поделим бабу, а, старшина? Ты, допустим, по четным дням будешь ее жарить, я – по нечетным… А братик твой придурошный не в счет… Ну, давай, старшина, кинься на меня, кинься, чтобы я с чистой совестью тебе в брюхо пулю всадить мог.

Игорь действительно готов был броситься на оборотня, но Антон удержал его:

– Ты же видишь, что он тебя провоцирует.

– Правильно, провоцирую, – Кузьма растягивал рот в щербатой улыбке, но глаза у него были совсем невеселыми.

В глазах гладиатора стоял страх.

– Врешь ты все, Кузьма, – Князев-старший держался за какую-то скобу на металлическом щитке, вделанном в плексиглас. Окрашенную в красный тревожный цвет. – Тебе же бутылки водки за глаза хватило, что ты один тут будешь делать? Через неделю сбрендишь, и чертиков зеленых ловить по углам будешь. Скажи честно: тебе приказали с нами пойти?

Глаза гладиатора заметались и улыбка чуть поблекла, но он по-прежнему продолжал крепко держать Ингу со спящим ребенком на руках.

– Догадливый какой… – протянул он. – Умница прямо… Ты ведь сам раскололся, Антоша, когда тебя мозголомы Ланистины принялись крутить. Не помнишь? Куда тебе, хлюпику, против силы.

– Это правда? – повернулся Игорь к брату.

– Правда, – сник тот. – Я уж не знаю, гипноз это были или что… Но про то, как открыть дверь, они от меня ничего не узнали. Вернее, половину только – про карточку. Код я им не сказал. Вернее, переврал. Это легко было, ты же помнишь, как я эту считалочку в детстве ненавидел. Вот и придумывал всякие свои варианты.

Антон помолчал, задумчиво покачивая красную ручку.

– Да и прорваться сюда без сопровождающего слабо им оказалось – ты сам знаешь. Ведь не к Первомайской отряд Ланисты ты вел, я сразу понял, а сюда. Что им на Первомайской делать? У покойного главаря Черкизона с Батей любовь с интересом была. Да и другие пути туда есть – обходные. А институт такой пирожок – пальчики оближешь. Не терпелось Михал Сергеичу все своими глазами увидеть. Но сюда теперь обычному человеку не пройти, твари считают эту территорию своим логовом и охраняют до последнего.

– А как же Балагур с Федотовым?

– Это давно было – твари тогда еще не дошли до нынешнего градуса ненависти к человеку. Сейчас они не рискнули бы. Ты же сам рассказывал, с каким конвоем тебя до Партизанской доставили. И то одного потеряли.

– Э, братцы-кролики! – подал голос забытый Кузьма. – Хва болтать – у меня уж палец устал на спусковом крючке. Давайте решать, что делать будем!

– Что делать… – вздохнул Антон. – Что тут решать? Все уже решено…

Он потянул красную ручку вниз, как стоп-кран в вагоне. И тут же пахнуло отвратительным смрадом, от которого у всех запершило в горле и заслезились глаза, замигали красные огни, оглушительно взвыла, разбудив малыша, присоединившего к ней свой тоненький голосок, сирена…

– Стой! – истошно завопил Кузьма, запоздало сообразив, что что-то пошло не по плану. – Стой, с-с… Закрой!..

Но было поздно.

Целая секция толстенной стеклянной стены, роняя с нижней кромки комья присохшей грязи, медленно, но неумолимо ползла вверх, открывая изолированную доселе от остальной части зала, вольеру. Тварь словно только этого и ждала: взвыв на высокой ноте, она ужом ввинтилась в узкую щель под стеной, не дожидаясь, когда та остановится. При ее субтильной, на первый взгляд, комплекции это оказалось очень просто. А в следующий момент она уже прыгнула, бросив вперед все свои полторы сотни килограммов мышц, когтей и зубов.

Инга потеряла сознание при первом акте этой трагедии, повиснув всем своим весом на руке запаниковавшего Кузьмы, и тот, разрываясь между противоречивыми желаниями, все же выбрал оборону, бросив свою жертву.

Он был молодцом, этот Кузьма, отличным служакой когда-то. Он даже успел выпустить из автомата очередь. И даже попасть в тварь, сбив ее на пол. Но на этом его везение кончилось.

Автомат выплюнул еще несколько пуль, и его заклинило. Матерясь, Кузьма дергал рукоять затвора, пытаясь выбросить роковой патрон, когда окровавленная тварь вскочила на ноги и, без подготовки, как пружина, взвилась в воздух.