Особенно потрясла шведа станция "Площадь революции". Она всегда ошеломляла всех иностранцев.

Берт в изумлении ходил вокруг фигур солдат, матросов и колхозниц, в замешательстве трогал металлические колени и ботинки и бормотал:

– Зачем же столько денег вкладывать в метро? Странно и неразумно... Но зато очень красиво... Я нигде никогда не видел такого метро!

Маше нравилось следить за его восторгами и показывать новые и новые фигуры.

Потом они любовались станциями "Белорусская", "Новослободская", "Маяковская", "Римская", "Измайловский парк"...

Когда Маша взглянула на часы, было начало первого. Вовка ждал ее звонка... Пожалей Вовку...

Она больно закусила губу - какой мерзкий вкус у этой американской помады!
– и повернулась к Бертилу.

– Теперь в Кремль! А ты не проголодался?

Больше всего на свете ей мучительно хотелось броситься к автомату и набрать уже ставший привычным номер... И услышать знакомый голос: "Длиннушка, я жутко соскучился!" И чтобы он говорил с ней. Просто говорил, и ничего больше.

Берт невозмутимо улыбнулся.

– Кремль? Очень хорошо! А поедим мы попозже, еще рано.

"Мы все начнем сначала, любимый мой... Итак..." - вспомнила Маша.

Кого из двоих она сейчас имела в виду?.. Она сама не знала этого.

Антон даже не задумывался, сколько лет прожил рядом с Машей. Оказывается, не так уж мало. А не заметил он их потому, что они абсолютно ничем не отличались от всей его предыдущей жизни, никак не выделялись, не запоминались... Разве что родился сын...

Но к сыну Антон оказался равнодушным, не привязался даже за прошедшие годы, и только иногда, в очередной раз замечая за собой такое безразличие, начинал подозревать, что в его душе не хватает чего-то очень важного. Но эта мысль приходила и спокойно уходила, особенно не трогая и не задевая его своей откровенностью, своим нехорошим смыслом, не причиняя боли и не оставляя сомнений и страданий. Антон всегда жил ровно и безмятежно и продолжал так жить.

Никаких сбоев ритма он не выносил и старался не допускать. Смысл жизни - в ее размеренности, четкости и прохладности. Просто он всегда держал деньги в другом банке... Всегда в другом, что бы ни случилось. Это совершенно необходимо и довольно легко, если хочешь выиграть жизненную шахматную партию... А выиграть ее он задумал очень давно.

Но начинать свое заведомо победное сражение с судьбой Антон собирался в одиночку, почему-то совсем не учитывая Машу, ее жизнь, характер и желания. А самое главное - Антон не понимал, что играть и спорить с судьбой нельзя, это опасно. Такого рискованного соревнования не выиграть никому. И Закалюкина слишком больно ударило и даже оскорбило это неожиданно выяснившееся обстоятельство.

Мир в представлении Антона замыкался на нем одном. Он от рождения стал и должен был всегда оставаться центром Вселенной, вокруг которого все обязаны петь и плясать, вокруг которого вертелось бы земное бытие. И Антон искренне удивлялся и даже слегка возмущался, когда получалось далеко не так.

Много лет назад он встретил в троллейбусе длинноногую кареглазую девчонку с вьющимися волосами... Когда она встала, пробираясь к выходу, Антон с удовольствием отметил ее устремленность в высоту.

– Уже выходите?
– спросил он.

– Обязательно!
– недружелюбно ответила кудрявая.

– Быстренько доехали! Или пытаетесь от меня сбежать?

Девушка кинула на него короткий любопытный взгляд.

Закалюкин не сомневался в своей победе. Он вообще никогда в себе не сомневался. И вышел из троллейбуса вместе с длинной незнакомкой.

Интересно, что бы она ответила ему теперь на тот же вопрос?

– Выходите?

– Ни за что...

Ни за что вместе с вами... Но почему?.. Почему все случилось так, как случилось?.. Ему ведь льстило и нравилось в ней все: ее рост, ее профессия, ее известный отец, хотя и с другой фамилией.

До Элечкиного откровения или сплетни - называй, как угодно!
– жизнь ни разу не обманула Антона, ни разу над ним не посмеялась. Пришли другие времена... А разве он думал, что проживет в одном ключе, в заранее заданном режиме и ритме всю жизнь? Думал... Как ни странно... Был в этом убежден... Даже глупо... Но все текло слишком невозмутимо, и он чересчур верил в себя и в свои силы... Почему все изменилось? Ведь верить в себя он не перестал...

Значит, сама жизнь, которой он столько лет удачно, с большим успехом морочил голову, перестала в него верить. Ты обманщик!
– резко заявила она, наконец. Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь! Ты ничего из себя не представляешь, но пыжишься, стараясь совершенно напрасно сначала доказать свое своеобразие, а потом подтвердить эту уникальность, ум, прекрасный характер, талант победителя... На самом деле ты умеешь лишь выразительно и неповторимо надувать щеки. Получается красиво. Кое-кого впечатляет. И все, ничего больше...

Но с уходом високосной девочки в жизни Закалюкина стало чего-то очень остро недоставать. И Антон понемногу начал догадываться, что, оказывается, свою жизнь определял вовсе не он один...

Открытие было нехорошим, тяжким и чересчур запоздалым. Что теперь с ним делать, куда его пристраивать, Антон не знал.

Не страдающий от бурного темперамента, не зависящий от своих эмоций, бесстрастный Антон вполне удовлетворялся Машиной прохладностью. И даже считал ее постельное безразличие и ночную уравновешенность достоинствами, закономерностями, хорошо продуманными деталями его бытия.