Льюэдд взглянул на дымящие остатки пиршественного зала.

— Похороню наших людей, — мрачно сказал он, — и отправлюсь домой.

— В таком случае ты должен забрать это с собой, — сказал Камабан и дал Льюэдду кожаный мешок, в котором оказались золотые ромбики Сэрмэннина. — Трёх не хватает, — пояснил Камабан. — Прошлой ночью я узнал, что их украла Дирэввин, но мы разыщем их и вернём вам, — Камабан наклонился и похлопал Льюэдда по плечу. — Увози свои сокровища домой, — сказал он, — и становись вождём Сэрмэннина. Толстейте, богатейте, умнейте, и не забывайте нас.

Сабан внезапно рассмеялся, и Камабан вопросительно взглянул на него. Сабан пожал плечами.

— Многие годы, — сказал он, — это золото повелевало всем, что мы делали. А теперь всё закончилось.

— Не закончилось, — сказал Камабан, — а только начинается. Золото ослепило нас, и мы искали нашу судьбу в Сэрмэннине, но её никогда там не было. Она в Каталло.

— В Каталло? — Сабан удивился.

— Как я могу построить храм достойный Слаола, если у меня нет камней? — спросил Камабан. — А у кого они есть? У Каталло.

— Каталло даст тебе камни, — сказал Сабан, — или обменяет их.

— Они не сделают этого, — горячо откликнулся Камабан. — Я встречался с Дирэввин этим летом. Ты знаешь, что у неё дочь? Меррель имя этого жалкого ребёнка. Дирэввин лежала с Раллином, потому что она хотела заиметь дочь вождя. Она вырастит её, сказала она мне, такой же колдуньей, как сама. Колдуньей! Она трёт кости друг о друга, бормочет над змеиной кожей, растирает льнянку с маслом в кашицу, разглядывает горшки с мочой, и думает, что она оказывает влияние на богов. Но я всё-таки приходил к ней этим летом. Я приходил тайно тёмной ночью, и я поклонился ей. Я унижался перед ней. Дай мне камни, умолял я её, и я принесу мир между Рэтэррином и Каталло, но она не дала мне даже булыжника, — ему было неприятно это унизительное воспоминание. — Санна когда-то говорила мне, что молится богу волков, когда идёт по волчьим тропам, но зачем? Зачем возносить ему молитвы? Зачем богу волков прислушиваться к ним? Сущность волков убивать, а не оберегать жизнь. Умоляя Дирэввин, я совершал ошибку Санны. Я молился не тому богу.

— Отдай ей голову Ленгара, — предложил Сабан, — и она, возможно, отдаст тебе любые камни Каталло.

— Она ничего не даст нам, — сказал Гундур, на его руках всё ещё была кровь после убийства сыновей Ленгара.

Камабан посмотрел на воина.

— Если я нападу на Каталло завтра, я могу победить?

Гундур заколебался, затем взглянул на Ваккала, военачальника Чужаков, теперь верного Рэтэррину, и они оба пожали плечами.

— Нет, — признался Гундур.

— В таком случае, если мы не можем получить то, чего хотим, войной, мы попытаемся добиться миром, — сказал Камабан. Он повернулся к Сабану. — Отнеси Дирэввин голову нашего брата, и предложи ей мир. Скажи, что всё, чего мы хотим от них, это несколько камней.

— Молитва богу волков? — предположил Хэрэгг.

— Угроза богу волков, — настаивал Камабан. — Скажи ей, что она должна дать нам камни, или я начну такую войну, какой они никогда не видели.

Сабан взял голову своего старшего брата, положил её в мешок, и на следующее утро пошёл на север.

Сабан был безоружным, так как шёл с миром, но всё же нервничал, когда переходил через ручьи Мадэна и поднимался по холмам на отмеченной черепами территории Каталло. Никто не приближался к нему, хотя у него не один раз возникало чувство, что за ним наблюдают, и он вздрагивал от мысли, что стрела пролетит сквозь листву и ударит его в спину.

Вечером он пересёк маленькую реку и поднялся на холм, с которого были видны малый храм и Священная Тропа. Он не отошёл от реки и тридцати шагов, когда дюжина копьеносцев вышли из негустого леса позади него, перебежали через реку и стали молча сопровождать его с двух сторон. Они не только следили за ним в лесу, но, казалось, ожидали его, потому что ни один не удивился его присутствию. Его просто вели между парными камнями Священной Тропы в святилище, где рядом со старой хижиной Санны в сгущающихся сумерках ярко горел костёр, и три человека ожидали его. Это были Раллин, вождь Каталло, с одной стороны от него Дирэввин, а с другой её отец, слепой Мортор. Позади этой группы стояли воины Каталло, разрисованные синими военными узорами и с копьями в руках.

Раллин встал приветствовать Сабана.

— Ты принёс нам новости, — ровно сказал он.

Мортор тоже встал. Его кожа была выбелена мелом, а пустые глазницы обведены красной охрой.

— Это ты, Сабан?

— Да.

Мортор улыбнулся.

— У тебя всё в порядке?

— Он ползает в тени своего брата, как червяк, — сказала Дирэввин, не вставая. Она стала ещё более худой, и её бледная кожа обтягивала скулы, делая её тёмные глаза очень большими. Волосы были собраны у неё на затылке, и Сабан увидел, что она выбросила ожерелье из костей её мёртвого ребёнка. Вероятно потому, что теперь у неё был другой ребёнок, дочь, лежавшая у неё на руках — темноволосая девочка не старше, чем Лэллик.

— Сабан пришёл, отец, — продолжила Дирэввин, — чтобы сказать нам, что Ленгар мёртв, что Камабан теперь вождь, и что Рэтэррин грозит нам войной, если мы смиренно не позволим ему взять камни с наших гор.

— Это правда? — спросил Раллин.

— Конечно, правда! — зашипела Дирэввин. — Я почувствовала смерть Ленгара здесь! — она похлопала себя по животу, заставив Меррель громко закричать. С удивительной нежностью Дирэввин погладила по лбу свою дочь и тихо пропела несколько слов, успокаивая девочку. — Я почувствовала его смерть, когда была разбита скорлупа ореха. Ты принёс мне его голову, Сабан?