Но Фидельчег с такой постановкой вопроса был не согласен. Критически осмотрев зарвавшегося братца, он пришел к выводу, что Раульчег скорее выхухоль, чем офицер, и потому его следует вывернуть мехом наружу, чем он, Фидельчег, немедленно и займется.

– Не имеешь права!
– тонко завыл Раульчег.
– Нету таких законов, чтоб живого человека наизнанку выворачивать! – и, улучив момент, рысью метнулся в ванную.

А Фидельчег сказал, что Раульчег двоечник, ничему-то его в академии не выучили. Он же теперь на осадном положении, и Фидельчег его с большим удовольствием уморит голодом до полной капитуляции. И в подтверждение своих намерений громко зачавкал останкинской колбасой из космонавтского холодильника.

А Раульчег сказал, что патриа о муэрте! И даже стал царапать эту бессмертную фразу на на поповическом кафеле, чем только приблизил свой смертный час, ибо кафель в санузле был финский, дефицитный, и космонавт Попович вовсе не собирался жертвовать им во имя какой-то советско-кубинской дружбы.

Впрочем, дразнящий запах останкинской колбасы туманил раульские мысли почище иприта, поэтому, нацарапав первые две буквы, Раульчег утомился и стал готовиться к почетной сдаче.

Тут громко хлопнула входная дверь. Это вернулся космонавт Попович.

– Принес!
– радостно доложил он, звякая в коридоре стеклотарой.
– Оооотакая очередина! – и они с Фидельчегом прошлепали на кухню дегустировать ценное приобретение, а Раульчег сидел в ванной и страдал от мировой несправедливости.

– Нечестно!
– вопил Раульчег.
– Все товарищу Терешковой скажу! – и даже попытался высадить дверь плечом, но оказалось, что подлый Фидельчег загодя припер ее снаружи чем-то тяжелым. А в скором времени и воплей Раульских стало не слышно, потому что Фидельчег с Поповичем быстро дошли до той кондиции, когда принято петь про космические карты. С учетом того, что в детстве по фидельским ушам потопталось стадо муравьедов, это было ушераздирающее зрелище, и Раульчег, которого муравьеды миновали, чуть не помер в корчах.

– Фашисты!
– всхлипывал он.
– Хоть колбасы оставьте, сволочи! – но сволочи Раульчега игнорировали, потому что переключились на «Интернационал».

Наконец, космонавт Попович решил, что ему пора в душ. Он долго, пыхтя, убирал фидельские баррикады и, выломав в итоге дверь, обнаружил внутри злого и голодного Раульчега.

– О! Раульчег!
– удивился космонавт Попович, глядя на Раульчега прозрачными глазами.- А где лунатики?

– Будут тебе лунатики.
– свистящим шепотом пообещал Раульчег.
– Щас вам всем такие лунатики будут, не обрадуетесь!
– и побежал к телефону ябедничать, но аппарат уже был занят Фидельчегом, который репетировал в него решительное объяснение с товарищем Терешковой по поводу всего происходящего.

– Товарищ Терешкова!
– мужественно говорил Фидельчег, сжимая трубку, как пролетариат - горло мировой буржуазии.
– Валентина этосамое... как вас там... Владимировна! Вы определитесь, в конце концов, вы женщина или космонавт?

– Товарищ Кастро!
– отвечали на том конце провода, это был диспетчер таксопарка.
– Вы там тоже определитесь уже наконец, куда едем-то?

– А куда едем?
– заволновался Фидельчег, поправляя воображаемые микрофоны.
– Куда мы вообще катимся от светлых идеалов марксизма?

– Все на борьбу с пьянством и безобразием!
– агитировал космонавт Попович, ёжась под неработающим душем, потому что воду, как это часто случается зимой, опять отключили. И они уже победили пьянство чуть менее, чем полностью, но тут подъехало такси, и Фидельчег ушел склонять водителя примкнуть к освободительному движению в странах третьего мира.

Поэтому Терешковой снова звонил Попович.

– Сокол, Сокол, я Звезда!
– икая, докладывал Попович.
– Видимость ноль, идем по приборам, привет лунатикам!

– Звезда ты, Паша, с ушами.
– горько констатировала Валентина Владимировна и пошла заступать на вахту у подъезда.

Каково же было ее удивление, когда из прибывшего такси бодро выпрыгнул трезвый и, как следствие, злой Раульчег.

– Вот, пжалста.
– саркастически прокомментировал он, выгружая из салона что-то большое и тяжелое и закутанное, вдобавок, в поповичеву шинель.
– Символ кубинской революции, одна штука, состояние кошмарное! Получите и распишитесь.

А Фидельчег, это был он, сказал, что ни фига не кошмарное. Потом он стряхнул Раульчега в снег и относительно твердым шагом проследовал к товарищу Терешковой.

– Меня так в ванной заперли, злыдни, а сами!
– взахлеб ябедничал Раульчег, прыгая на снегу, чтоб согреться.

Но Фидельчег эти инсинуации проигнорировал. Он посмотрел на товарища Терешкову и сказал, что она очень красивая, из чего Валентина Владимировна сумрачно заключила, что литром дело не обошлось.

А Фидельчег сказал, что причем тут литр. Что он к товарищу Терешковой со всей душой. С самыми серьезными намерениями! Что он жить без нее не может, ёлки-пальмы! Почти как без Хосе Марти, ну, в хорошем смысле, конечно.