— А ну-ка…

Быстро сняв с девушки кепку, Тихомиров бросил ее на сиденье.

Юный художник зажмурил глаза и помотал головой, словно утомленный тяжелой работой конь.

— Э, Митяй! Ты че глазами-то плещешь? Боишься, снова участковый узнает?

— Да это… показалось, на заднем сиденье — девчонка сидит… Красивая! И это… почти без одежды…

— Ну Митяй! Вечно тебе везде девки мерещатся. Ты лучше скажи: вино-то сразу возьмем? На площади?

— Ага, продадут нам на площади, как же! Опять хмырей каких-нибудь придется просить… Может, в Кленовку сбегаем, в сельмаг, а?

— Ага, побежали… триста верст киселя хлебать.

— Не, ну Серый, ну предложил!

— Бешеной собаке триста верст — не крюк!

— Да ла-адно… Вот счас приедем — посмотрим…

Митяй, словно бы невзначай, снова посмотрел на заднее сиденье, на этот раз, похоже, никого не увидел. И славно…

— Петрович, помнишь, я рассказывал, нас с Олесей пацан какой-то увидел… ну, в карнавальных одеждах? Значит, не совсем тут и зазеркалье получается, а?

Инженер качнул головой:

— Выходит, так… Да, в их одежде нас кое-кто способен заметить. Но опять же — далеко не все.

— Интересно, — негромко протянула девушка. — Чем же этот парнишка от других отличается? Может быть, тем, что художник?

— Угу… Клод Моне! Кстати, господа, подъезжаем, кажется!

Покачиваясь на ухабах, автобус въехал в поселок и, прокатив еще пару минут, остановился на широкой площади. Где, собственно, все пассажиры и вышли. И беглецы, естественно, тоже.

— Рейс номер сто сорок семь, — зайдя к автобусу спереди, Тихомиров не поленился прочитать табличку. — Трехозерье — Огоньково. Тут, на остановке, расписание должно быть. Глянем, когда обратный рейс…

— В восемнадцать сорок пять. — Григорий Петрович как раз подошел к расписанию. — А в девять ноль пять и в семнадцать сорок — до города.

— До города? — рассмеялась Олеся. — Может, съездим, приколемся? Да ладно, ладно, шучу я.

— Ну? — Инженер шмыгнул носом. — До вечера время еще есть. Что будем делать?

— Предлагаю покушать, — быстро произнес Макс. — А то ведь так и не успели тогда.

— Покушать так покушать, — охотно согласился Петрович. — Во-он тут как раз и беседка имеется, вполне даже подходящая.

— Да-да, — обрадованно закивала Олеся. — Там и нежарко будет.

Ажурная, выкрашенная в приятный голубой цвет беседка возвышалась на невысоком холме, куда от самой площади вела широкая лестница с приземистыми бетонными ступеньками. Ступеньки, видать, делали, как бог на душу положит, без учета ширины человеческих шагов. Идти по ней явно было не очень удобно — по обеим сторонам лестницы имелись широкие утоптанные тропы, ведущие… нет, отнюдь не к беседке, а к серебристой, сваренной из тонких металлических труб арке с гордой надписью «Стадион». Слева от арки алел кумачом лозунг «Слава КПСС», справа — «Слава великому советскому народу, строителю коммунизма».

— Ну что, великий советский народ? — Тихомиров быстро вытаскивал еду, раскладывая ее на скамейках в беседке. — Вот здесь и позавтракаем.

— Пожалуй, скорей, время к обеду.

— Кстати, о времени, — вдруг вспомнил Максим. — У кого-нибудь часы есть? Нет? Я так и знал… И как же мы узнаем, когда будет восемнадцать сорок пять?

— Так спросить… Эх! Не спросишь же!

— Ну, автобус-то увидим…

— Ты, Олесенька, предлагаешь нам тут до вечера сидеть?

— Ну и что? Чего еще делать-то?

— Ладно, ладно, не спорьте, — неожиданно рассмеялся Петрович. — Предлагаю часа три погулять. Вон там, внизу, кажется, озеро… Искупаемся, а то действительно что-то жарковато.

— А вот это верно!

— Выглядим как бомжи! — спускаясь по лестнице — идти и в самом деле оказалось очень неудобно, — фыркнула Олеся. — Хорошо, что нас никто не видит. Кстати, когда буду купаться, попрошу отвернуться…

— Да ладно тебе, — приобняв девушку, на ходу шепнул Макс. — Что, Петрович девок голых не видел что ли?

— И тем не менее!

— Хорошо, хорошо, как скажешь.

— Халтурщики, — едва не споткнувшись, ворчал инженер. — Это ж надо было так ступеньки устроить!

Озеро — длинное, с живописными мосточками и камыш — располагалось метрах в двухстах от площади и было окружено деревянными жилыми домами.

— Ну вот, — возмущалась Олеся. — Как же тут загорать-то?

— Да тебя ж все равно, кроме нас, никто не видит.

— Все равно… неудобно как-то… был бы купальник.