Девушка с далекого континента спросила:

– Что это за место, где днем народу, как на карнавале?

Алекс гордо ответил:

– Это наш Монпарнас.

Девушка оказалась культурной, в Париже была, мутное пиво сделало свое дело, и они влетели на седьмой этаж коммунального рая, через минуту Адам из Питера и Ева из Каракаса уже предавались греху на голой софе – матрас на кирпичах был их ложем.

Отсутствие белоснежных простыней слегка ее смутило, но поход в ванную удивил еще сильнее: ванной не оказалось, в ней жила одна бабушка из бывших хозяев квартиры при царском режиме, ее туда поселила, как самую чистоплотную, новая и справедливая власть.

В туалете, куда ее привел страстный идальго, висело семь кругов-сидений. Алекс взял свой и оставил ее наедине, как интеллигентный человек, он тоже желал пописать, он и делал это параллельно, когда в гостях бывали соотечественницы, но ссать в рукомойник при иностранке он не мог – честь страны уронить таким образом мог только подонок.

Она вышла, немного смущенная, и спросила:

– Зачем вам семь кружков?

Алекс ответил не задумываясь:

– На каждый день недели новый, я состоятельный человек.

Девушка вернулась в свою Венесуэлу и долго рассказывала всем, как богато и экстравагантно живут в России.

Пить закончили в три часа ночи, Рома ушел, не подозревая, как ему повезло. Алекс подумал: может, передать через него записку на волю и вызвать спецназ, но увидел штык в кухонном столе, бороться с организованной преступностью сразу расхотелось – или Черепановы завалят в момент захвата, или менты как сообщника, без вариантов, решил Алекс, и проводил Рому до дверей и вернулся на кухню.

Так хотелось ему сказать новым друзьям, что пора бы им начинать прощаться, но язык пока еще в своем рту не складывал эти буквы, видимо, чувствовал, что может оказаться на сковородке, тем более что закуска закончилась.

Без десяти три в дверь опять позвонили, это уже все посчитали наглостью: три часа ночи – какие гости?!

Стучали уверенно и решительно, и Алекс подошел к двери и спросил. Голос, который он услышал, принадлежал наркоше с первого этажа, которому он иногда давал немного мелочи на оздоровление.

Наркоша был золотой человек, интеллектуал в советском прошлом, кандидат филологических наук, специалист по Достоевскому, что было немудрено по такому адресу – на Пяти Углах каждый алкаш мог прочитать лекцию о Федоре Михайловиче и провести экскурсию по местам его книг, а Игорь, так звали исследователя творчества великого писателя, был профессионал, да и кликуха у него была в квартале от рынка до Фонтанки – Достоевский: он мог любого заговорить на дозу.

Человек он был замечательный, если не был в торчке, читал тридцатитомное зеленое академическое издание Достоевского, где когда-то делал примечания к последним томам, где напечатали «Дневник писателя».

Так вот, это пришел Игорь отдать долг, он был человек чести, он нес этот долг целый год, иногда не доносил, но тут дошел и сдаваться не собирался.

Алекс увещевал его, говорил, что завтра сам зайдет, но Игорь был непреклонен, он гордился своим поступком, боялся, что ночь с деньгами не переживет, и стал бить ногами в дверь, а это разбудило Черепановых, и они приняли Игоря как неизбежное зло.

Хорошая иллюстрация к библейской заповеди, куда могут привести добрые поступки, – конечно, в ад, и Отъехавшая Башка быстро ему устроил его за беспокойство.

Несколько ударов «Желтыми страницами» сделали свое черное дело, исследователь великого писателя лег в комнату седьмым – магическое число «семь» стало для него несчастливым.

Игорь всегда был несчастливым; в детстве, в отрочестве, в юности и в зрелости счастья не прибавилось, он плотно сидел на игле, и только Достоевский был ему другом и братом.

Он хотел дружить с Алексом, но их разный социальный статус дружить не позволял. Он иногда во дворе пытался с ним поговорить, но между ними был Иордан.

Один эпизод в жизни был дан ему Создателем, но он его не использовал…

Однажды он тенью шел по родному двору и увидел блестящую машину, старую «БМВ», шикарную для 92-го года тачку, в окошко он заметил магнитофон, не вынутый из гнезда, он уже был в приличной ломке и сказал, как у Федора Михайловича: «Тварь я дрожащая или право имею?..» Вокруг никого не было, он взял камень и ударил по боковому окну сильно и страстно.

Окошко треснуло, он заполз своей рукой и дернул автомагнитолу из салазок, но не успел…