Звонок заказчика вывел Васю из ступора, он ответил.

– Компания «Овен-экспресс» слушает:

Внук спросил ласково:

– Где ты, гребаный баран?

Вася ответил четко и с достоинством:

– Сороковой километр Симферопольского шоссе, следую с грузом по назначению.

– Твое назначение в хлеву стоять и жевать силос! Тебе надо на Минку! Смотри карту, Колумб!

Ромео открыл путевой лист и понял, что ошибся, – вместо раскаяния возникло чувство досады: почему его, тонкого и ранимого человека, какой-то щенок тычет мордой в дерьмо?

Водитель расстроился, он ехал по Окружной и проклинал весь этот мир, свое место в мироздании и пропустил съезд на нужное шоссе, опять вернулся и вновь стал думу думать.

Кто-то должен был ответить, и он нашел мишень: позвонил Амалии Семеновне, своей Джульетте, и сгоряча сказал ей.

– Ты старая тупая грымза! Я не хочу тебя! Не хочу играть с тобой! Ты бездарна и бездуховна! – Он бросил трубку и даже повеселел.

Равновесие в природе наступило, он понял, что он не последняя жертва, хотя ему кто-то говорил, что последние станут первыми, конечно, но что-то не видно этих перестроений.

Подъезжая через час к пансионату, Ромео был спокоен, как сфинкс; он не знал, какое он животное, но посчитал, что сфинкс гораздо лучше барана, и пошел к клиенту с гордо поднятой головой.

Десерт был уже в разгаре, генерал допивал водочку, критик щипал виноград, подруга доедала ягоды.

Внук и бабушка перемывали обглоданные кости режиссера и готовили ему капканы и ловушки.

Водитель притащил коробку, внук подписал ему документ, хотел послать его по матери, но не стал омрачать идиллию – ну что с барана возьмешь? Водитель Ромео чуть не рухнул замертво, увидев старую Джульетту. Он тайно любил ее много лет, мечтал о ней, хотел сыграть с ней хотя бы раз и слиться в финале со счастливым концом, он давно желал подправить Великого Вильяма.

Достали шоколадного режиссера, тот подтаял от дальней дороги, глаза вытекли, нос поплыл, – бабушка была в восторге, такой радости она не ожидала. Есть его не стали, внук пошептался с бабушкой, они засмеялись и отправили груз прямо режиссеру домой, где он читал роль с новой исполнительницей: они проходили последнюю сцену, когда в дверь режиссера постучали – приехал груз.

Три юноши с горящим взором пили ореховую водку, купленную в розлив у метро «Октябрьское Поле».

Трехлитровая банка уже закончилась, а вместе с ней внезапно закончились сигареты и трава. Группа пьющих вторые сутки молодцов вышла на балкон поискать бычки, брошенные вчера, когда еще всего было в избытке, но ничего не нашла.

Надежда продлить двухдневный дебош без сигарет оказалась под угрозой. Повод для праздника был: после успешной челночной операции в городе Зеленая Гура, в Польской Народной Республике, молотки и две бензопилы «Дружба» улетели на ура, а злотые были вложены в помаду и турецкие свитера, а потом реализованы армянам в «Лужниках» с приличным наваром.

Трое коробейников: два журналиста и тренер по водному поло – стояли на балконе и глядели вдаль, глаз их искал ковбоя «Мальборо», но наткнулся на балкон в соседней «башне», где курили две малолетки.

Один из пьяных усмотрел в одной из них пленительную свежесть старшеклассницы и, почувствовав себя персонажем Набокова, затеял беседу своим разбалансированным от водки языком.

Что говорил, он не помнил, но интерес вызвал, спустился вниз и получил на веревочке пачку сигарет «Стюардесса» болгарского производства и телефон, написанный губной помадой.

На другом конце веревочки на перилах висели две старшеклассницы, тоже выпившие водки в отсутствие родителей и готовые, как Чип и Дейл, спешить навстречу своему счастью.

Их пьяные крики предназначались для бабушки, мешавшей своим присутствием получать телесные радости в диких танцах выпивших девушек. Она, потерпев полчаса, уходила к подруге и оставляла юные дарования до вечера; на соседних балконах шла активная артподготовка словами не совсем печатными с группой юношей, пьяных уже к этому времени до слюней.

Наутро поклонник Набокова, преодолев отвращение к себе, позвонил Джульетте и позвал ее выпить пива и заодно поближе познакомиться.

Пиво было холодным, но слов хватило, чтобы вся улица Конева поняла, что две души с жесткого похмелья плавно въехали в жестокий роман. Подающий надежды журналист стал конвоировать юную школьницу, не отставая от нее ни днем ни ночью – он влюбился.

За первый месяц он сказал ей больше слов, чем написали Шекспир и его соавторы, он имел до этого небольшой опыт с женским полом, но всегда молчал из-за невозможности сказать «мяу» от постоянного употребления, а иногда просто говорить нужды не было, да и некому было сказать, а тут поперло, как из радиоточки.