Терпкий дым заполнил легкие Ониси, и взгляд прекрасной блондинки задержался на его лице. Похоже, она нашла в нем что-то неотразимое. Зазвучала новая песня: из нашумевшего фильма о Второй мировой войне. Ониси очень нравилась эта песня. Ему показалось, что от счастья он сейчас воспарит в воздух.

Вдруг Кацуо закашлялся.

– Крепкие, – заметил он.

– Такими были раньше все сигареты, – сказала блондинка. Она говорила с едва заметным акцентом, но Ониси никак не мог определить, с каким именно. – Покажи себя настоящим мужчиной. Затянись глубже.

Ониси сделал еще одну затяжку.

– Вкус ни с чем не сравнимый, правда? – спросила женщина.

– Немного грубоват, – осторожно заметил Ониси.

– Он не грубый, а сочный, – поправила его блондинка. – Уверяю тебя, большинство американских сигарет – это просто свернутая туалетная бумага.

Ониси кивнул, но на самом деле голова у него кружилась уже не на шутку. Должно быть, табак действительно очень крепкий. К лицу прилила кровь; он поймал себя на том, что начинает потеть.

– Господи, что с тобой! – встревоженно спросила блондинка. – По-моему, тебе не помешает немного проветриться.

– Не помешает, – согласился Ониси.

– Пошли, – предложила женщина. – Давай прогуляемся.

Ониси потянулся за бумажником. Женщина опередила его, положив на стол двадцатку, а ему уже было так плохо, что он не стал возражать. Декстер будет гадать, куда он пропал, но с ним можно будет объясниться потом.

Они вышли на улицу, на свежий воздух, но головокружение не проходило.

Блондинка сжала его руку, пытаясь подбодрить. В искусственном свете фонарей она показалась Ониси еще более прекрасной – если только это не было еще одним следствием его состояния.

– Знаешь, ты что-то нетвердо стоишь на ногах, – заметила блондинка.

– Точно, – подтвердил Ониси, чувствуя, как у него на лице расплывается глупая улыбка, но не в силах этому помешать.

Блондинка насмешливо цокнула языком.

– Такой большой парень и отрубился от одной сигареты «Собрание»?

Эта блондинка считает его большим парнем? Звучит обнадеживающе. Определенно положительная точка отсчета в запутанном потоке переменных, описывающих его личную жизнь. Улыбка Ониси растянулась еще шире.

В то же время он поймал себя на том, что мысли у него становятся запутанными, но, как это ни странно, подобное состояние его нисколько не волновало.

– Садись в мою машину, давай прокатимся, – предложила блондинка, и ее голос прозвучал так, словно донесся откуда-то издалека.

Внутренний голос слабо предостерег его: «Кац, наверное, тебе лучше этого не делать», но Ониси лишь беспомощно кивнул.

Он поедет с прекрасной незнакомкой. Он сделает все, что она скажет. Он будет принадлежать ей.

Ониси смутно чувствовал, как женщина легко переключает передачи своего голубого кабриолета точными движениями человека, выполняющего заученные действия.

– Кацуо, я покажу тебе такое, о чем ты никогда не забудешь, – сказала она, погладив его между ног и закрывая за ним дверь.

У него в голове ярко сверкнула мысль: «Я не говорил ей, как меня зовут». За ней последовала другая: «Со мной происходит что-то очень нехорошее». Но затем все мысли исчезли в черной бездне, в которую превратилось его сознание.

Испуганно прижимая к груди обтрепанный чемоданчик, хасид, по-стариковски шаркая ногами, подошел к ограждению верхней палубы. В его глазах застыл страх, что объяснялось скорее его характером, а не тем, что он находился на борту парома «Штена Лайн». Огромному катамарану требовалось всего четыре часа, чтобы переправиться через Ла-Манш из Гарвича до Хук-ван-Холланда, откуда скоростные поезда, чье расписание строго согласовано с прибытием парома, доставят пассажиров на центральный вокзал Амстердама. Быстроходный корабль располагал всем, чтобы путешествие на нем было приятным: на борту имелось несколько баров, два ресторана, несколько магазинов и даже кинотеатр. Однако хасид с обтрепанным чемоданчиком, судя по всему, не принадлежал к тем, кто может предаваться подобным развлечениям. Такой тип в Голландии не редкость: торговец бриллиантами – можно ли в этом сомневаться? – которого нисколько не интересуют роскошные камни, предмет его торговли. Своего рода убежденный трезвенник – хозяин винокурни. Остальные пассажиры, случайно бросив на него взгляд, тотчас же отворачивались в сторону. Незачем пялиться на хасида. Он может истолковать это превратно.

Соленый морской ветер ворошил длинную седую бороду и пейсы, трепал черное шерстяное пальто и брюки. Крепко нахлобучив на голову черную шляпу с круглыми полями, хасид не отрывал взгляд от оловянно-серого неба и серо-зеленого моря. Зрелище было не слишком воодушевляющим, но хасид, судя по всему, находил в нем странное утешение.

Джэнсону было прекрасно известно, что подобная фигура становится невидимой как раз благодаря тому, что бросается в глаза. Щеки щипало от резинового клея, в шерстяном пальто было невыносимо жарко, поэтому ему не cоставляло труда разыгрывать то легкое беспокойство, которого требовала его роль. Он подставил себя ветру, чтобы хоть как-то бороться с потом. Ни у кого не могло возникнуть никаких причин сомневаться в том, что он действительно тот, кем являлся по паспорту. Время от времени Джэнсон с любовью смотрел на маленькую, закатанную в пластик фотографию покойного раввина Шнеерсона, почитавшегося многими хасидами новым мессией, или mosiach. Такие мелочи очень важны, когда вживаешься в образ.