– Замечательно. – Джэнсон вздохнул, извлекая из памяти события далекого прошлого. – Стокгольм, попытка установить контакт…

Теперь он отчетливо видел перед собой этого парня. Неказистое, приплюснутое лицо, дряблые мышцы, осанка человека, проводящего все время за письменным столом. И страх, страх. Черные мешки под глазами, красноречивое свидетельство бессонных ночей и физического истощения. В оптический прицел Джэнсон отчетливо видел его лицо, искаженное в бесконечной тревоге. Объект наблюдения беззвучно шевелил губами – нелепый нервный тик. Почему он так напуган, если это не первый контакт? Джэнсону не раз доводилось видеть такие тайные встречи: люди занимались привычным делом, бросались в бездну, в двадцатый или тридцатый раз за год, с выражением отрешенности или скуки. Но лицо этого парня было другим – наполнено страхом и отвращением к самому себе. И когда этот швед наконец встретился с тем, кого ждал, с предполагаемым русским агентом, на его лице отразились не алчность или облегчение, а омерзение.

– Стокгольм, – повторила женщина. – Май 1983 года. На твоих глазах подозреваемый установил контакт с агентом КГБ, и ты его убрал. Для непрофессионального снайпера выстрел очень хороший: с крыши жилого здания до скамейки в парке, расположенной в двух кварталах.

– Уймись на минуту, – остановил ее Джэнсон. Ему начинала действовать на нервы ее осведомленность в этих вопросах. – Ты повторила то, что я написал в своем отчете. Однако как я узнал, что этот человек предатель? Мне так сказали. Ну а агент КГБ? Я узнал его по фотографиям, но опять же эту информацию мне предоставили другие. А что, если она была ошибочной?

– Ты хочешь сказать, это был не агент КГБ?

– Нет, Сергей Кузьмин действительно был чекистом. Но того, с кем он встретился, заставили пойти на контакт с КГБ шантажом и запугиванием. Этот человек не собирался выдавать никаких секретов. Он хотел убедить Кузьмина, что не располагает никакой ценной информацией, что его должность в дипломатическом ведомстве слишком незначительная, чтобы он мог приносить какую-то пользу. Одним словом, он собирался просить агента КГБ, чтобы его оставили в покое.

– Откуда ты это узнал?

– Я разговаривал с его женой. Это не было предусмотрено моим заданием.

– Все это настолько туманно. Почему ты так уверен, что она сказала тебе правду?

– Уверен, и все, – пожал плечами Джэнсон. Перед опытным оперативником такой вопрос не возникает. – Если хочешь, назови это интуицией, отточенной опытом. Конечно, стопроцентной гарантии не дает – но все-таки достаточно точна.

– И почему ты не упомянул об этом в своем отчете?

– Потому что тем, кто разработал план операции, это было и так известно, – холодно ответил он. – Они замыслили другую игру. Две цели, и обе выполнены. Во-первых, предупредить всех остальных дипломатов, как дорого придется заплатить за контакт с врагом. Мне просто предстояло громко раструбить об этом.

– Ты сказал «две цели». Вторая?

– Молодой швед уже передал КГБ кое-какие материалы. Убив его, мы сделали вид, будто серьезно отнеслись к утечке информации. На самом деле это была деза. Но человеческая кровь придала ей достоверности, и аналитики КГБ на нее купились.

– То есть и здесь удача.

– Да, если мыслить узкими рамками. Кстати, Кузьмин после этого случая получил повышение. Ну а теперь прокрути-ка немного назад и поставь вопрос по-другому: а был ли в этом смысл? В этот раз нам удалось обмануть КГБ, но это частность. А глобальные последствия – были ли они? И самое главное, стоило ли это человеческой жизни? Если бы этот парень остался жить, у него были бы дети, быть может, внуки. Десятки рождественских вечеров в кругу семьи, отпуска на горнолыжном курорте… – Джэнсон умолк. – Извини. Я не хотел наводить тоску. Ты еще слишком молода, и тебе это все равно не понять. Я только хотел показать, что иногда полученный приказ сводится к сплетению лжи. Причем тот, кто непосредственно тебе его отдает, может сам не догадываться об этом. Надеюсь, именно так обстоит и сейчас.

– Господи, – тихо произнесла женщина. – Нет, я все понимаю. Понимаю. Ты хочешь сказать, тебе приказали убрать этого парня – не объяснив настоящих причин.

– Приказ убить того, кто придет на связь с Кузьминым, был частью большого обмана. И одним из тех, кого обманули, был я. То, что говорится в директиве, и ее истинная суть – это две разные вещи.

– Господи, у меня голова кружится почище, чем от твоих ударов.

– Я не собирался тебя запутывать. Я только хочу, чтобы ты задумалась.

– Все равно все сводится к одному, – сказала женщина, и в ее голосе прозвучала горечь. – Почему? Почему с тобой хотят расправиться?

– Ты думаешь, я сам не ломаю над этим голову?

– В Кон-Оп о тебе ходили легенды, особенно среди нас, молодых. Джэнсон, ты даже не догадываешься, не представляешь себе, каким это было ударом, когда нам сказали, что ты предатель! Не может же это быть пустой прихотью!

– Прихотью? Нет, что ты. Люди, как правило, лгут для того, чтобы спасти себя, по крайней мере, чтобы извлечь какую-то выгоду. Чтобы приписать себе чужие заслуги. Или, наоборот, чтобы свалить на другого свою вину. Бывает, им везет, а они выдают результат за дело рук своих. Но ложь такого рода меня не волнует. Я говорю о «благородной лжи». Лжи, распространяемой из высших побуждений. Когда незначительных людей приносят в жертву высшей цели. – Он говорил с горечью. – Эти лгуны лгут во имя величайшего добра – или того, что они провозглашают величайшим добром.

– Ого! – Нахмурившись, женщина провела ладонью по лбу, словно пытаясь разобраться в собственных мыслях. – Я потеряла нить твоих рассуждений. Если тебя выставляют козлом отпущения, на то есть веские причины.

– Точнее, кто-то считает, что на то есть веские причины. И очень может статься, в будущем эти веские причины затронут кого-то другого из нас.

– Послушай, – сказала женщина. – Ты уже упоминал о своем послужном списке. Так получилось, мне он хорошо известен. Теперь я вижу, что ты был прав. Что-то тут не так. Или ты не был таким хорошим, каким тебя считали, или ты сейчас не такой плохой, как нам про тебя сказали.