Достав свою маленькую «беретту», Джэнсон сквозь щель прицелился в коренастого мужчину, облаченного в камуфляж. Однако он еще не мог стрелять – не мог рисковать тем, что остальные услышат выстрел и поймут, где он укрывается. Из дома доносились тяжелые шаги армейских ботинок: боевики поливали комнаты автоматными очередями, пытаясь обнаружить место, где спрятался Джэнсон. Дождавшись раскатистого грохота пятидесяти ружейных патронов, взорвавшихся в духовке, Джэнсон нажал на курок. Звук выстрела потонул в реве взрыва и последовавших за ним громких криках.

Он выстрелил именно тогда, когда нужно.

Коренастый мужчина медленно повалился ничком на землю. Его тело бесшумно упало на толстый слой опавшей листвы.

Теперь вход в дом остался без присмотра: открыв дверь сарая, Джэнсон подбежал к убитому, зная, что его никто не увидит. На мгновение у него мелькнула мысль, не лучше ли спрятаться в густых зарослях на склоне холма. Джэнсон знал, что легко сможет это сделать; он уже не раз в похожих случаях исчезал в таких местах. Он не сомневался, что без труда оторвется от преследователей и день-два спустя появится в одной из окрестных деревень.

Затем Джэнсон вспомнил убитую старуху, ее жестоко изуродованное тело, и мысли о бегстве оставили его. Сердце учащенно забилось, и даже вечерние тени окрасились в красные тона. Он убедился, что его пуля попала убийце в лоб чуть ниже линии волос; лишь тоненькая струйка крови выдавала место смертельной раны. Забрав у убитого автомат и патронташ, Джэнсон повесил оружие себе на плечо.

Терять время нельзя.

Отряд боевиков собрался в доме и, громыхая коваными ботинками, беспорядочно палит из автоматов. Джэнсон знал, что пули летят в шкафы, ящики и все прочие места, где только можно укрыться; свинцовые посланцы смерти в стальных оболочках разносили в щепки дерево, ища человеческую плоть.

Но в действительности теперь в ловушке они.

Джэнсон бесшумно обогнул дом, таща за собой труп. В мечущихся лучах света он узнал лицо, второе, третье. У него кровь в жилах застыла. Свирепые лица. Лица тех, с кем он много лет назад работал в Отделе консульских операций, кого он недолюбливал еще тогда. Это были жестокие люди – у них были испорчены не манеры, а души. Для этих людей грубая физическая сила – не последнее, а первое средство; их цинизм являлся следствием не разочарованного идеализма, а неприкрытой алчности и похотливости. На государственной службе их интересовали только деньги; Джэнсон считал, что самим своим присутствием они дискредитировали правительство Соединенных Штатов. Технические навыки, которые они привносили в работу, сводились на нет полным отсутствием совести, неспособностью осознать высшую справедливость, которой порой оправдывались весьма сомнительные методы.

Надев свой пиджак на убитого, Джэнсон прислонил труп к раскидистому каштану, а затем шнурками из его ботинок привязал фонарик к безжизненной руке. Отломив щепочки от сухой ветки, он поднял мертвецу веки, открыв остекленевшие глаза. Это была грубая работа – делать из трупа свою копию. Но в вечерних сумерках мимолетный взгляд ничего не заподозрит, а только это и было нужно Джэнсону. Он дал длинную очередь в разбитое окно гостиной. Трое боевиков задергались в предсмертных судорогах: пули пробили легкие, желудок, аорту, диафрагму. В то же время неожиданная стрельба привлекла и остальных.

Перекатившись к каштану, Джэнсон включил фонарик, привязанный к руке трупа, и, бесшумно скользнув за валун в десяти футах от дерева, притаился в темноте.

– Осторожнее! – крикнул один из боевиков.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы они заметили фигуру у дерева. Им был виден лишь свет фонарика; возможно, луч упадет на темный пиджак и, если повезет, в темноте блеснут раскрытые глаза опустившегося на корточки мертвеца. Заключение будет принято мгновенно: вот откуда исходил смертоносный огонь.

Ответ был именно таким, какого ожидал Джэнсон: четыре боевика открыли огонь по фигуре в темноте. Одновременная пальба мощного оружия, поставленного на автоматический огонь, была оглушительной; за считаные секунды боевики всадили сотни пуль в своего бывшего товарища.

Шум и охватившее боевиков бешенство были Джэнсону на руку: из своей маленькой «беретты» он быстро сделал четыре прицельных выстрела. Расстояние до цели не превышало десяти ярдов; его точность была безукоризненной. Все четверо, обмякнув, повалились на землю; автоматные очереди резко оборвались.

Оставался последний боевик; Джэнсон различил его силуэт в занавешенном окне на втором этаже. Высокий, упрямо вьющиеся, несмотря на короткую стрижку, волосы, напряженная поза. Джэнсону было знакомо его лицо, но сейчас он узнал бы боевика только по походке, по резкой, решительной упругости его движений. Это был предводитель. Предводитель боевиков, их командир. Джэнсон успел это понять по тому немногому, что видел.

Он вспомнил имя: Саймон Чарны. Сотрудник Отдела консульских операций, специализирующийся на похищениях и убийствах. Их пути не раз пересекались в Сальвадоре в середине восьмидесятых, и Джэнсон еще тогда считал Чарны человеком опасным, не ставящим ни в грош жизнь мирного населения.