Просторный холл внизу был заставлен репродукциями антикварных произведений искусства. Угловые кресла, комоды на высоких ножках и шахматные столики в духе Шеридана и Чиппендейла, но только обитые толстым блестящим шеллаком и сияющие неестественным оранжевым цветом морилки. Две большие картины со сценами охоты в позолоченных рамах, казавшиеся на первый взгляд полотнами мастеров XVIII века, при ближайшем рассмотрении выглядели так, словно их приобрели в универмаге: копии, небрежно и торопливо выполненные студентом художественного колледжа.

– Нравится? – надуваясь от гордости, спросил Берман, обводя рукой это беспорядочное собрание предметов псевдоанглийской культуры.

– У меня нет слов, – ответил Джэнсон.

– Прямо как декорации в кино, da?

– Da.

– Это и есть декорации, – радостно захлопал в ладоши Берман. – Григорий приходит на киностудию «Мерчант Айвори» в последний день съемок. Выписывает чек продюсеру. Покупает все. Тащит домой. Теперь живет в декорациях «Мерчант Айвори». Все говорят, у «Мерчант Айвори» лучшие фильмы о высший свет. Если лучший, Григорию это подходит.

Самодовольное похмыкивание.

– Меньшего я от Григория Бермана и не ждал.

Объяснение все поставило на свои места: обстановка была такой яркой, броской, так как предназначалась для того, чтобы хорошо смотреться в искусственном освещении, снятая на пленку через светофильтры.

– У меня есть и дворецкий. У меня, Григорий Берман, все детство простоявший в очередях в ГУМе, теперь есть дворецкий.

Тот, о ком он говорил, скромно стоял в дальней части холла, облаченный в длинный черный сюртук на четырех пуговицах и рубашку со стоячим воротничком. Высокорослый, грудь колесом, окладистая борода и редеющие волосы, тщательно зачесанные назад. Розовые щеки придавали ему что-то веселое, не вязавшееся с его строгим обликом.

– Это мистер Джайлс Френч, – сказал Берман. – Джентльмен для джентльмена. Мистер Френч выполнит все твои просьбы.

– Его действительно так зовут?

– Нет, не так. Его зовут Тони Туэйт. Но кому какое дело? Григорию не нравится его настоящее имя. Дал ему имя из лучшей американской телевизионной программы.

Внушительный слуга торжественно склонил голову.

– К вашим услугам, – поставленным голосом произнес он.

– Мистер Френч, – обратился к нему Берман, – принесите нам чаю. И… – Он умолк, или отдавшись собственным мыслям, или отчаянно пытаясь вспомнить, что может подаваться к чаю. – Sevryuga? – неуверенно предложил он, и дворецкий тотчас же едва заметно покачал головой. – Нет, постойте, – поправился Берман и снова просиял: – Бутерброды с огурцом.

– Хорошо, сэр, – ответил дворецкий.

– Мысль еще лучше. Принесите пшеничные лепешки. Особые, которые делает повар. Со взбитыми сливками и клубничным вареньем.

– Великолепно, сэр. Будет исполнено, сэр.

Берман просиял улыбкой ребенка, которому наконец разрешили поиграть с любимой куклой. Для него Бертуик-хауз был игрушечным домиком, созданной им пародией на английский высший свет, щедрой и по-милому безвкусной.

– Скажи, что ты думаешь на самом деле? – сказал Берман, обводя рукой вокруг.

– Не передать словами.

– Ты так правда думаешь? – Берман пощипал себя за щеку. – Правда? Душистый горошек! За это я познакомлю тебя с Людмилой. Она поможет тебе совершить кругосветное путешествие, не вставая с кровати.

Проходя мимо маленькой комнаты в конце коридора, Джэнсон почтительно застыл перед большим сверкающим устройством со встроенными видеомонитором и клавиатурой и двумя квадратами по обеим сторонам от них, забранными черной металлической сеткой. Он с уважением кивнул на чудо техники.

– Это и есть РС/6000?

– Это? Это приставка караоке. Компьютер в подвале.

Берман провел его по винтовой лестнице в застеленное коврами помещение, в котором стояли несколько системных блоков; от тепла, выделяемого суперкомпьютером, в комнате без окон было слишком душно. Два небольших электрических вентилятора безуспешно пытались размешать горячий воздух. Появился дворецкий, принесший чай и лепешки, разложенные на тарелочках из бристольского фаянса. Поставив тарелочки и маленькие керамические вазочки со сливками и вареньем на небольшой столик в углу, он бесшумно исчез.

Тоскливо взглянув на лепешки, Берман сел за клавиатуру и запустил программу взлома. Потратив несколько минут на изучение результатов, он повернулся к Джэнсону.

– В этой обители молчания скажи Григорий, во что ты его втягиваешь?

Джэнсон ответил не сразу. Он мучительно долго ломал голову, прежде чем решился раскрыть основные моменты неприятного положения, в котором очутился. Джэнсону было хорошо известно, что такие болтуны, как Берман, иногда способны хранить чужую тайну лучше кого бы то ни было – в зависимости от того, какие мотивы ими движут. Григорий слушал его молча, ничем не выдавая свои мысли. Наконец, пожав плечами, он ввел с клавиатуры значения алгебраической матрицы и снова запустил программу.