Но было еще кое-что. Джэнсон изучил сотни страниц дела, познакомился с основными действующими лицами. Среди них было много зловещих фигур, хладнокровных, безжалостных преступников. Берман же, со своей стороны, сознательно старался держаться в стороне от кровавых подробностей; несомненно, он был человеком аморальным, но он не был подлым. Берман без зазрения совести обманывал богатых, но своими деньгами он распоряжался весьма щедро. И, занимаясь этим делом, Джэнсон постепенно проникся симпатией к беззаботному мошеннику высшего класса.

– Поли! – пробасил похожий на медведя мужчина, широко раскидывая руки.

Встав, Джэнсон позволил заключить себя в крепкие объятия по-русски. Берман не подходил под стереотип финансового гения, интересующегося только цифрами; эмоции били из него через край. Этот человек любил жить, и любил жить красиво.

– Дай я буду тебя обнимать и целовать! – объявил Берман, троекратно тычась губами Джэнсону в щеки.

Берман держался в своем духе: какими бы ни были обстоятельства, он никогда не подавал признаков того, как тяжело ему приходится, сохраняя щегольскую небрежность легкомысленного бонвивана.

На нем был двубортный пиджак из мягчайшего кашемира в мелкую полоску; от него исходил тонкий аромат дорогого одеколона «Трамперс» – по слухам, именно такой, с запахом лайма, предпочитает принц Уэльский. Берман стремился выглядеть истинным английским джентльменом до последнего дюйма – а этих дюймов в нем было немало; в целом получалась довольно забавная карикатура. Его речь представляла собой смешение британского жаргона, не подвластного никаким правилам грамматики, и того, что Джэнсон окрестил «берманизмами». Каким бы нелепым ни было общее впечатление, Джэнсон испытывал к Берману странную симпатию. В его противоречиях было что-то подкупающее – в том, как ему удавалось одновременно быть изощренно хитрым и простодушным. У Бермана всегда была на примете какая-нибудь новая махинация, и он с радостью рассказывал о ней своим знакомым.

– Ты выглядишь каким-то… холеным и откормленным, Григорий, – сказал Джэнсон.

Тот похлопал свое дородное брюшко.

– Но внутри я истощен до предела. Пойдем, мы будем есть. Ням-ням. – Обхватив Джэнсона за плечо, он увлек его в обеденный зал.

При появлении жизнерадостного русского официанты в смокингах, сияя и кланяясь, провели его к столу. Хотя чаевые были строго запрещены уставом клуба, оживление и горящие глаза официантов неоспоримо свидетельствовали о том, что Берман нашел способ проявлять свою щедрость.

– Лосось холодного копчения здесь лучший в мире, – сказал Берман, усаживаясь на мягкий стул. Он многое называл «лучшим в мире» и вообще любил превосходную степень прилагательных. – Попробуй еще лобстер. Очень вкусно! Также рекомендую жареная куропатка. А хочешь, возьми и то и другое. Ты очень худой. Совсем как Виолетта в третьем акте «Травиаты». Тебе нужно больше кушать.

Одним взглядом он подозвал официанта с картой вин.

– То «Пулиньи-Монтраше», что мы пьем вчера, – Фредди, можно еще одна бутылочка? – Он повернулся к Джэнсону. – Бесподобно. Сам увидишь.

– Должен сказать, я удивлен видеть тебя здесь, уютно устроившимся в самом сердце британского истеблишмента.

– Ты хочешь сказать, как сюда пустили такой мошенник, как я? – Берман расхохотался, и его живот затрясся под двубортным пиджаком в полоску. Уже тише он добавил: – Если честно, это замечательная история. Видишь ли, два год назад я оказался приглашен в гости к лорд Шервин, и вечером играл на бильярде с один очень милый джентльмен, с которым там познакомился…

У Бермана вошло в привычку помогать людям определенного круга выпутываться из беды, вовремя давая в долг, причем специализировался он в основном на беспутных отпрысках разорившихся дворянских фамилий. По его представлениям, эти люди могли иметь определенное влияние в свете. Он считал это крайне выгодным вложением капитала.

– Расскажешь мне об этом как-нибудь в другой раз, – вежливо, но решительно остановил его Джэнсон.

Ему приходилось прилагать все силы, чтобы от нетерпения не барабанить по столу пальцами.

Но Берман был неумолим.

– Полагаю, он выпил чуть больше чем следовало. Он все выигрывал, выигрывал у меня – большие деньги, а я предлагал ему удваивать ставки.

Джэнсон кивнул. Дальнейший сценарий был легко предсказуем. Изрядно перебравший английский аристократ выигрывает колоссальные суммы у, казалось бы, пьяного в стельку русского, имеющего, казалось бы, нескончаемые запасы наличности. Едва держащийся на ногах русский весь вечер не подает виду, что знает, каким концом держать кий. И вот последняя партия, после которой и без того существенный выигрыш англичанина должен превратиться в целое состояние. Заранее предвкушая удачу, джентльмен уже начинает думать о том, как приобретет в престижном районе Кенсингтон новую квартиру или выкупит коттедж за городом, который уже столько лет ему и его семье приходится снимать на лето. Он не может поверить в свою удачу. Кто бы мог подумать, что все так обернется? Приглашение, принятое с неохотой, – отпрыск давно снискал себе дурную репутацию, но перед его громким именем до сих пор открываются почти все двери, – обернулось кучей денег, заработанных до смешного легко.

И вот настает эта партия, последняя, решающая партия, и вдруг русский уже не кажется пьяным и берет кий со спокойной уверенностью скрипача, держащего смычок. И на глазах у англичанина его мечты о дармовых деньгах превращаются в реальность разорения.

– Но, Пол, тот тип, с кем я играл, – ты ни за что не догадаешься, кто это оказался. Гай Баскертон, КС.

Видный адвокат Баскертон, королевский советник, являлся председателем комиссии по вопросам закупки произведений искусства для Уайт-холла. Весьма высокомерный тип, с тонкими усиками и многозначительным взглядом, свойственным забывчивым представителям его класса, он оказался для Бермана непреодолимым соблазном.