Однажды она все-таки открыла глаза и подумала, что не знает, где находится. Потом, присмотревшись к черному небу с кружевом дыр – сквозь них тянулись желтые канаты света, – подумала, что место это определенно знакомо.

Песок. Ракушки. Череп с обломанным рогом. Оплывшая свеча. Свиной жир в горшочке. Хлеб и вода. Ботинки из козлиной кожи с черною шнуровкой.

Тонкие ноги в шерстяных чулках. Бледные руки с тряпичной куклой. Прозрачные глаза.

– Здравствуй, Бетти. Я так рада, что ты выздоровела, – сказала Абигайль, протягивая куклу. – Посмотри, что я сделала.

Серое полотно, скрученное жгутами, связанное в причудливые узлы.

Ручки-ножки... колени-локти... шейка. Голова. Не тряпичная, но из красной глины. И мукой покрытая, словно коростой.

– Похоже, правда? Я старалась. Для тебя. Для нас.

Острый нос, острый подбородок, редкие нити-волосы, ленточки-брови. И бусины-глаза, которые смотрят, как живые.

Бетти закричала.

Мэтью Хопкинс, враз постаревший, каждый день навещал пепелище. Он останавливался на границе, за которой начиналась чернота, и стоял, не шевелясь. Взгляд его, устремленный на останки дома, мутился. И сколько бы Джо ни пытался угадать, какие теперь бродят мысли в этой голове, не мог.

– Уедем, – предлагал он и каждый вечер себе обещал, что завтра точно. Но наступало утро, Хопкинс собирался к пожарищу, и Джо плелся следом.

Иногда появлялась Абигайль Уильямс со своей вечной подругой. Притихшие девицы стояли, взявшись за руки, и пялились в спину Хопкинсу. Иногда они обменивались взглядами, быстрыми, как случайная пуля. И тогда уродливое личико Элизабет кривилось, меняя одну гримасу за другой.

– Она его убила, – сказала однажды Абигайль. Шепотом. Так, чтобы услышал лишь Джо. И когда он, вздрогнув, уставился на нее – вдруг да показалось, – кивнула.

И прежде, чем Джо успел схватить маленькую дрянь, та исчезла. Будто и вовсе ее не было.

Убила, убила, убила... убила ли? Возможно. После всего, что урод сделал.

Ну и что, если убила? Джо и сам собирался.

Не успел.

А она смогла. Наверное, случайно. Попыталась защититься и... дальше пожар? Тело одно. Если прежде Джо думал, что именно лже-Хопкинс избавился от бедолажки-Бетти, а уж потом сгорел волею Всевышнего, ибо подобная мерзость не имеет права на жизнь, то теперь...

Бетти убила. Она его, а не наоборот. Всевышний ни при чем, это сам дьявол подбросил огонь в костер, призывая верного слугу своего. А Бетти? Убежала?

Конечно, она ведь хрупкая, слабая, нежная... она испугалась содеянного, и не зря. В этом городе, где не осталось ни одного разумного человека, и за меньшие прегрешения отправляют на виселицу.

Логично? Правдиво? Да. Правильно ли? Джо не знал. Да и не интересовала его правильность, на другой вопрос хотелось получить ответ: если Бетти жива, то где она теперь?

Тело горело. Однажды накалившись изнутри, оно не желало остывать. Ломкий жар распространялся по косточкам, и Бетти ощущала каждую из них. Особенно пальцы.

– Ничего, скоро совсем потеплеет, – утешала Абигайль, говоря очевидное. И тыкала иголкой в беззащитное тело куколки, причиняя мучения тому, кто и без того уже мучился.

Если в мире есть справедливость.

– Этот Рыжий мне нравится. Он большой. И глупый. Легко управлять. Пойди за него замуж.

– Нет.

– Почему?

Острие иглы, на миг зависнув, пробивает черную горошину глаза.

– Потому что... потому...

Страшно. Опять больно. Опять бить и ни за что. Руки, которые почти перепилены веревками. Пустота внутри, что уже понемногу зарастала. Если подождать – долго-долго подождать, – то и совсем затянется, спрятав ненужное.

– Я просто не хочу, – Бетти ложится на другой бок, кладет голову на колени Аби и зажмуривается, когда маленькая ручка начинает перебирать волосы.

Грязные. Она вся грязная, что снаружи, что внутри. Убийца. Дитя тьмы. Обреченная.