– Мне кажется, что он знает. Или догадывается. Он глупый, но... чует. Вот тут.

Аби касается Беттиного лба и губ.

– Не выдавай меня.

– Не выдам, конечно. Но ты не сможешь прятаться вечно... вечно – это очень долго. А еще ты заболела. И если не станешь лечиться, то умрешь. Я не хочу, чтобы ты умирала.

Элизабет, сидевшая снаружи, заколотила по лодке. Камень с хрустом вонзался в доски, совсем как в кости.

– Он бы тебя увез. Спрятал. Очень хорошо спрятал. А потом, если бы вдруг стал обижать, то ты знаешь, что делать...

Жар становится невыносимым. Бетти хочет кричать, но закусывает губу. Нельзя-нельзя-нельзя... муки адовы. Заслуженные.

Для убийцы.

– Спи, моя дорогая.

– Дима? Дима, это ты? Не бросай трубку, пожалуйста. Послушай... нет, помоги. Я его сдала. Господи, что же я за дура! Нельзя тебе говорить, сделано, значит, сделано. Он же сам признался...

– Надька, ты?

– Я. Дима... он же убивал. Сам сказал, что убивал. И я подумала... он пришел ко мне. А Машка...

Димыч тряхнул головой, сбивая остатки сна.

– Так, погоди. Кто и в чем признался? И кого ты кому сдала?

Можно было не спрашивать. Вспомнился лысый тип в клетчатом костюме, требовавший назвать имя, и Наденькина ненависть, от которой он, Димка, пытался сбежать.

Трубка в руке всхлипывала и стенала, как буря за окном. Надька ревет? Она-нынешняя вообще плакать не умеет.

– Я замки сменила. В квартире. Она ведь моя, Влад сам бумаги подписал, – дрожащий голос, такой знакомый... Маняшка вернулась? Пробила ледяной панцирь чужой души. – Моя квартира... а он все не уходит. Я и сменила. Звонит. Я послала подальше. Не хочу видеть. Приезжаю, а он там... плохо ему.

За стеной гудит музыка, в щели оконные тянет сквозняком, и под батареей расползается темная лужа. Стены блестят. Днем тусклые, а ночью по старым обоям мерцают узоры плесени.

И вправду, ремонт пора бы сделать. Живет как бомж, и некого в том винить.

– В машину и в деревню его. А он по дороге говорит и говорит. Что сестру убил. Я и не знала, что у него сестра была... потом на меня кричать начал, что я ведьма. Ведьма! Кого сделал, с тем и живет. Злая была. Приехала назад и думаю, как долго оно продолжаться будет?

Бесконечно, как ночь за окном. Растянулась вдоль дорог, ухмыляется. Серо-сизая, в веснушках фонарей. Машины катятся, редкие – на часах почти три. Снова выспаться не выйдет. Женщина в слезах, женщину спасать надо. Только одеться сначала. Штаны-майка-рубашка. Пуговицы холодные, пальцы неловкие, трубка норовит выскользнуть, а Маняшка все плачет.

– Я и позвонила. Нет, не Гоше, а знакомой одной, которая его хорошо знает. Пожаловалась. Я же... я сказала, что Влад нажрался и в убийстве кается, что я видеть его больше не могу и... и нарочно ведь! Она передаст Гошке и скажет, где Влада искать.

Носки, ботинки, куртка. Дверь. Ручка кривая и с царапиной. Замок выплевывает ключ, и тот норовит резануть тупой кромкой по коже. Электрический свет и грязный коридор, уходящий в никуда, но перекрытый окном. Говорят, что в прошлом году кто-то из него шагнул, не то по пьяни, не то не выдержав крушения надежд. Врут.

– И они его найдут! – всхлипнула Маняшка, которая зачем-то притворялась чужой женщиной с мертвым именем Надежда.

– Ты же этого хотела.

Холодный ветер пощечинами приводит в чувство. С тобой играют, идиот. А и плевать.

Случайное такси как корабль, причаливший к необитаемому острову. Сонный шофер в шапке, надвинутой по самые брови. Приглашающий жест и торг на пальцах.

– Я... я хотела. И хочу. Нет, не понимаю. Ты появился, и все кувырком. Еще раньше я бы смогла. И счастлива была бы, а теперь... спаси его.

– Кого?

– Влада.

– Любишь?

– Нет. Но ты спаси. Ради меня. Ради той, которая была.

За бортом автомобиля реки улиц, случайные огни витрин и силуэты деревьев. Протянутые к небу руки молят о весне и о надежде. Не той, которая ждет Димку, но той, что настоящая.

Дом. Подъезд. Консьержки взгляд, случайная мысль – вот сейчас откроет журнал и занесет туда Димкин ночной визит в графу «преступления». А потом, после Димкиной смерти, журнал окажется на небе и придется отвечать по каждому пункту.