— Даже если предположить, что Врата существуют, — осторожно начал я, — каковы наши шансы на то, что мы сумеем дойти до станции Безымянка, совершить марш-бросок по поверхности и выйти в нужное место?

Честно говоря, я ожидал, что Ева прикинет и назовет какую-то цифру, соотношение, дробь… Хоть какое-то численное выражение успеха, по ее мнению. Но она, как обычно, ответила вовсе не то, что я хотел услышать:

— Это зависит только от нас. От тебя, от меня и от твоего друга, если он захочет присоединиться.

— Уж не сомневайся, захочет, — буркнул я, и Вакса тут же согласно закивал. — Нам придется возвращаться на Гагаринскую, чтобы пройти дальше. А там полно оккупантов. Нужно выждать.

— Не нужно. Есть другой ход, хотя в нем не так комфортно, как в туннеле.

Мы с Ваксой переглянулись. Я скрепя сердце вынес вердикт:

— Ну, раз уж собрались покорять Безымянку, веди. Думаю, нас с этим пареньком сложно удивить скверными условиями.

Я ошибался. Крупно. Ева не просто смогла удивить, она затащила нас в такую клоаку, что все прошлые рейды и кротовьи ползания под землей показались легким послеобеденным моционом для худеющих школьниц.

Внизу плескалось, за шиворот капало, по стенам текло. Вода была грязная и пахла креозотом, но не приятно, как просмоленные шпалы, а резко и сильно. Если бы я мог повернуться в узкой железной кишке, то давно бы нацепил респиратор. Увы, места хватало только для того, чтобы с черепашьей скоростью ползти вперед, упираясь локтями в канализационную решетку и подволакивая за собой ноги.

Перед носом елозили ботинки Евы, то и дело норовя садануть в лоб. Где-то сзади глохли похабные песенки в исполнении Ваксы. Кобура с пистолетом больно впивалась в бедро, заставляя шипеть и морщиться.

Будь я склонен к клаустрофобии, давно бы, наверное, помер от разрыва сердца.

Путешествие по коллектору продолжалось уже добрых полчаса. Мелькавший перед глазами узор решетки сначала раздражал. А потом я и сам не заметил, как стал машинально считать узкие дырочки. Налобный фонарик высвечивал контрастный ритм ржавого металла с хирургическим равнодушием. Поперечина-прорезь, поперечина-прорезь, раз-два, три-четыре…

Детство помнилось урывками, но был один эпизод, который вгрызся в память навсегда: так случается, когда переживаешь либо что-то дико радостное, либо напротив — пугающее.

Мне было пять лет, когда бабушка с дедом впервые взяли любимого внука в лес за грибами. Я могу без труда в деталях представить то тихое летнее утро, могу даже уловить эхо вздрагивающего в груди ребячьего восторга от предстоящего приключения. Правда, этот легкий отзвук влечет за собой череду других — страшных и требующих забвения. Но не забытых.

Мы пошли не в пригородные посадки, которые и лесом-то назвать было нельзя, а в настоящий бор. Не успели свернуть с шоссе, как шершавые сосны обступили нас, словно не стояли так уже век, а умели передвигаться и, если никто не смотрел в их сторону, помаленьку слетались, чтобы запутать нечаянных гостей. Густой залах хвои обволок, пестрящие солнечными бликами поляны стали манить все дальше в бесконечный частокол стволов. Точнее, это мне так казалось — мальцу, в первый раз оказавшемуся вдали от цивилизации. Бабушка с дедом места знали и заблудиться не боялись.

На косогорах стали попадаться первые находки. В тот год случился знатный урожай рыжиков и груздей — огненные и ярко-белые шляпки кокетливо выглядывали там и тут из-под хвои и веточек. Дед аккуратно перерезал ножки, стараясь не испортить грибницу, и складывал добычу в плетеную из ивовых прутьев корзину. Это теперь грибы специально выращивают для пропитания или чтоб побаловать себя глюками, а раньше они росли сами по себе. Люди собирали их, когда вздумается, и солили на зиму в пузатых банках, как деликатесы. Это был не способ выжить, а приятное развлечение. Да и сорта были совсем другие: где теперь сыщешь царские рыжики? Ха! Разве что во снах у тех, кто застал мир до катастрофы. Нынче фермеры культивируют на плантациях неприхотливые шампиньоны или вешенки, если удается раздобыть нужный мицелий.

Моего энтузиазма, помнится, хватило на час с небольшим. И когда однообразный процесс «увидел — срезал — сунул в корзинку» наскучил, я принялся исследовать близлежащий бурелом, благо мы к тому моменту забрались достаточно глубоко в бор.

Бабушка с дедом поглядывали, чтобы я не отбегал слишком далеко. Впрочем, напрасно старались: хватало десятка метров, чтобы они теряли меня из виду и начинали аукать. Минуту спустя я выскакивал с торжествующими воплями уже из-за соседнего пригорка и тут же нырял в заросший полынью распадок. В конце концов, я угодил в муравейник, после чего случились сопли и рев на десять минут от искусанных ног и задницы.