Я затравленно оглянулся. Местность вокруг была совсем незнакомая. В сознании повисли бусы из хрупких логических цепочек, собранных разумом пятилетнего ребенка.

А картинка-то складывалась ой какая нерадужная: пока я валялся в отключке, бабушка с дедом искали меня, но не заметили под проклятой корягой и решили, что я убежал. Они пошли дальше, а я, когда пришел в себя, перепугался и рванул прочь от тропы. И теперь представления не имею, где нахожусь, куда делись родные и в какую сторону идти.

Пока я раскладывал все по полочкам, удалось слегка успокоиться, но как только мозаика выстроилась в цельное полотно, вновь навалился страх, и невидимый палец тюкнул в грудь.

Пить хотелось дико. Я решил поискать речку или ручей — ведь наверняка где-то поблизости должна быть вода. Если бы дед был рядом… У него с собой была целая фляжка с компотом и термос с огненным чаем. Сейчас я готов был глотать даже противный кипяток.

Вспомнилось, как в детском садике нам рассказывали, что мох в лесу растет на деревьях с северной стороны. Я обошел ближайшие сосны, но не обнаружил никакого мха. К тому же пришло понимание, что даже знай я, где север, никакой пользы от этого не будет.

Я выбрал направление и потрусил, по-взрослому рассудив, что если все время бежать прямо, то рано или поздно наткнешься либо на речку, либо на дорогу. А дороги выводят к людям, у которых есть вода.

Здравая мысль придала сил и уверенности, и минут на десять удалось воспрянуть духом. Но чем дольше я бежал, тем стремительнее улетучивалась надежда на счастливое спасение. Вокруг, насколько хватало глаз, были только сосны, покрытые сухой хвоей песчаные холмы и редкие кустарники с волчьей ягодой.

По щекам опять потекли слезы отчаяния.

— А-а-у! — надрывно кричал я время от времени, не узнавая своего охрипшего голоса. — Ба-а! Де-е-е! Ау!

Пересохший язык слушался все хуже. В голову снова полезли гнетущие мысли. В тот момент впервые в жизни я подумал о смерти, но испугал почему-то не сам факт того, что меня вдруг не станет, а то, что никогда больше не увижу бабушку с дедом и не поиграю в железную дорогу, которую они обещали подарить на день рождения.

Пронзающий страх гнал меня вперед, заставляя ускоряться. В боку закололо, пузырящиеся сопли мешали дышать.

А лес не желал меня отпускать. Ни реки, ни даже крохотного ручейка не попадалось, и мне начало казаться, что забрызганные желтыми солнечными пятнами холмы простираются на сто километров вокруг. Куда ни сверни — везде будет древний, высушенный зноем бор.

Несколько раз я останавливался, чтобы передохнуть, но долго сидеть на месте не получалось, потому что злой палец начинал беспощадно давить в солнечное сплетение. Я вновь вставал, утирая слезы, и вновь бежал вперед.

Деревья, кусты с ядовитой ягодой, ковер из серой хвои и песок — как бесконечный калейдоскоп, заевшая пластинка, пущенная по кругу карусель… Песок, песок, песок. Горячий, шершавый, забивающийся в сандалии и натирающий ступни и щиколотки до мозолей…

Не знаю, когда силы стали меня оставлять, через два ли часа, или через пять, — чувство времени пропало. Все тело болело, ноги уже не могли нести меня быстро, приходилось их волочить, загребая носками колкие иголки, ветошь и окаянный песок. Из пересохшего горла вместо крика о помощи вырывался слабый сип.

Когда я уже решил было остановиться, чтобы просто лечь и ждать, пока кто-нибудь найдет меня, между соснами мелькнул просвет. Шире и ярче встречавшихся раньше.

Река! Наверняка там река!

Окрыленный, я рванул к открытому пространству и, взлетев на пригорок, едва не сорвался с яра. Балансируя на краю невысокого, но коварного обрыва, я с отчаянием смотрел на пересохшее каменистое русло.

Да, река здесь была, но давным-давно погибла: жаркие сезоны без весенних половодий не оставили ей ни единого шанса.

Чувствуя, как страх в очередной раз начал стискивать грудь, а жажда — сушить горло, я осторожно слез вниз и поглядел по сторонам. Пустынно. Плоские голыши устилали бывшее дно наподобие блестящего ковра, сотканного из мириад бисерин.

Я поплелся направо, переставляя истерзанные ноги, как игрушечный робот, у которого заканчивается завод. Чтобы хоть чем-то себя занять, стал по одной отдирать с футболки колючки. Когда они кончились, сунул руки в карманы шорт. Сил на то, чтобы плакать и бояться, уже не осталось — накатило равнодушие с примесью злости.

— Ну и пусть, — ворчал я под нос, — и не надо, и не ищите меня, гады. Все вы гады. Умру, сами пожалеете.

От произносимых вслух слов почему-то делалось легче. Но вскоре в горле окончательно пересохло и так зверски захотелось нить, что я в отчаянии застонал и схватил крупный гладкий камень, чтобы со всей дури запустить им куда подальше…