— А ну вас всех, — Пошехонов махнул рукой. — Я до коней побег. Федотыч, где у тебя уздечки?

— В сенцах, — ответил Федот Федотович. И крикнул вдогонку: — Гляди, гнедок не лягнул бы!

— Аиньки? — Бабка не понимала, что к чему, и улыбалась приветливо то одному, то другому.

— Спать ступай! — пояснил ей Петр.

— А чайку как же?

— Не надо! — на нее замахали, загалдели. — Не требуется! Ступай, спи!

Бабка помолилась. Макун подсадил ее на печь.

— Как она у вас? — спросил Роман Гаврилович. — Доедет?

— Валенки не отымете, доедет, — отвечал Федот Федотович. — Ноги у нее плохо ходят, а так-то она крепкая старуха.

— Что на ней, скидать не станем, — объяснил Роман Гаврилович. — Митька, садись. Записывай. Петр, давай папку.

— Чего ее давать? Она вся исписана. И корки, и нутро.

— Что значит исписана? Давай, Митька, действуй.

— А что делать? — Митя развел руками. — Бумаги-то нет.

— Не на чем опись писать, — уточнил Макун. — Ничего не поделаешь.

Роман Гаврилович переглянулся с агентом и спросил:

— Так что же ты предлагаешь? Отменить раскулачку?

— Зачем отменять? — Макун испугался. — Я говорю, бумаги, мол, нету. А раскулачку я не поминал вовсе.

— Рита! — позвал Федот Федотович.

— Нашто ребенка будить, — взволновался Макун. — Пущай спит…

Но девчонка в сером исподнике уже стояла перед отцом, готовая исполнить, что будет велено. Была она босая, с твердой косичкой, заплетенной на ночь.

— Подай чистую тетрадку, — сказал ей Федот Федотович.

— В клетку или в линейку, тятенька?

— Все одно. Вот тому кавалеру подай, — он указал шилом на Митю.

Рита побежала в холодную половину.

И тут же пришла пушистая от инея жена Чугуева Женя. Увидела чужих, красные повязки на рукавах, раскиданное белье и остолбенела.

— Дверь прикрой, — сказал Федот Федотович. — Не лето.

Она захлопнула дверь, не обращая внимания на гостей, задрала юбку, опустила подвязки, спросила беспомощно:

— Где мама?

— Ходи на цыпочках, — сострил Петр. — Спит твоя мама.

Вернулась Рита, подала Мите тетрадку.

— Ритка, где бабка? — медленно повторила она.

— На печи. Спать приказали.

— Ой, люди, люди… — как бы спросонья проговорила Женя. — Стирала, гладила, а они по полу раскидали, — и вдруг стремительно, словно опаздывая на поезд, принялась собирать одежду. — Вот архаровцы!

— Тебе-то что? — солидно возразил Петр. — С сегодняшнего дня ничего тут твоего нет. Все колхозное.

— Вот они какие хозяева! Коли колхозное, значит, надо ногами топтать… Гнедка поили?

— Гнедка, женушка, Пошехонов увел.

— Слава богу. Кормить не надо. Вставай, мама! Не время разлеживать. Жар в печи есть?

— Есть маленько.

— Собери хлеб. Все куски, и малые и большие. Нарежь потоньше.

— Аиньки?

— Нарежь, говорю, кусочки потоньше. Суши сухари.

— Хлеб не дадим вывозить, — предупредил Петр.

— Потоньше кусочки нарезай, смотри. Ритка, помогай бабке, — командовала Женя, ловко встряхивая белье и складывая в одну стопку мужское, в другую — женское, в третью — простыни, утиральники, скатерти.

— Не знаешь, куда у вас граммофон девался? — полюбопытствовал Петр.

— Федот, когда нам съезжать? — спросила она, не желая замечать ни Петра, ни его вопросов.

— Вроде завтра утром повезут, — ответил Федот Федотыч, с тревогой приглядываясь к лихорадочно деятельной супруге. — Не больно убивайся. Считай, дом загорелся и сгорел дотла. На другом месте сядем, краше построимся.

— Куда, не сказали? — спросила Женя.

— В районе место определят, — пояснил Петр. — А куды все ж таки граммофон делся?

— Давай, Федот, кажный сам себе исподнее припасает, — говорила Женя, никого не слушая. — Грязное скидывайте, чистое надевайте. Мама, где Риткина бумазейка?

— Аиньки?

— Где Риткина рубаха? Бумазейная.

— На дворе, кажись. Сушится.

— И ты ее не сняла?

Женя накинула платок. Петр крикнул:

— Куда! Отлучаться запрещается! Смотри, хуже будет!

Не дослушав его, Женя вышла.

— Не шуми, Петр, — сказал Роман Гаврилович. — Без шубы она никуда не денется. Давай, Митя, приступай.