Увидал Митю, спросил:

— Цыпки прошли?

— Прошли.

— То-то, — кивнул Федот Федотович и склонился над спиртовкой. Железный был мужик.

Горница у него была середняцкая: те же длинные лавки по стенам, те же ходики со сказочными цветиками. Отличалась она от обычных сядемских жилищ только деревянным полом да суровым, казарменным порядком. Крашеный пол блестел. Половики тянулись как по линейке. Свисающие по углам подоконников шкалики перехватывали воду, натаявшую со стекол.

— Где хозяйка? — спросил Петр.

— К крестной пошла, батюшка, — отвечала старушка. — В Хороводы.

— А Ритка?

— Спит. Умаялась девка.

— Спит и пущай спит, — сказал Макун. — Не надо ее будить.

— А что у тебя на рукаве, батюшка? — спросила старушка. — Или кто преставился?

— Это, бабка, знак божий, — пояснил Петр. — Обозначает Страшный суд.

— Аиньки?

— Паразитам, говорю, судный день подошел.

— Тише зевай, — сказал Макун. — Сказано, дите спит.

— Да она не слышит, — Петр скинул полушубок и бросил на пол. — Глухая, как стена.

— Все равно потише давай, — велел Роман Гаврилович.

Командный тон у него как-то не получался. И Митя понимал состояние отца. Ведь он только что красную повязку на рукав цеплял, наган в кармане налаживал, к классовым боям готовился. А тут старушка уголь выгребает, девчонка под рябеньким одеяльцем дрыхнет. А сам классовый враг сидит себе в углу и мастерит радиоприемник.

— Папа, а радио тоже описывать будем? — спросил Митя.

— Спроси Петра. Пусть он решает.

— Винтики-шурупчики? — Петр пренебрежительно хмыкнул. — Делов-то! Пускай с собой в лес забирает… Ритка играться будет… Отмыкай замки, Федотыч.

— У нас воров нет, — сухо отозвался Федот Федотович. — Сроду не запираемся. Что Катерину не пригласили?

— Про Катерину забудь. — Петр ухмыльнулся. — Теперича она колхозная собственность.

— Ты что, сюда зубы скалить явился? — взорвался Роман Гаврилович. — Давай серьезней.

— А что? Шутнуть нельзя?

— Нельзя. Зачитывай решение!

— А то он без решения, что ли, не видит, кто пришел? Ну ладно, ладно. Ты, Федотыч, на меня не серчай. У меня не своя воля. Я солдат великой армии труда и зачитаю тебе решение актива бедноты и правления колхоза. Слушали: о раскулачке Чугуева Фе Фе. Постановили…

Церемонию нарушил Лукьян. Усыпанный снегом, продрогший, он шмыгнул в горницу и, не снимая солдатской папахи с карманами, прислонился на корточках к печи.

— Пошто пост покинул? — зашумел Петр. — Тебе приказ даден?

— Метет дюже, — отвечал Лукьян. — …Куда годится.

— Метет ему! Делов-то! Караульный пост доверили, а ему метет.

— Тебя не касается, — крикнул Роман Гаврилович. — Лукьян Фомич, марш на крыльцо. Гражданин Чугуев, встать! Вам объявляют решение народа! Вот так. Продолжай!

— Постановили, — заторопился Петр, — Чугуева Фе Фе раскулачить как кулака, кровососа и вредного элемента, согласно 61 статьи уголовного кодекса, отобрать у него все орудия труда, и имущество, и продуктивный скот и выгнать его совместно с семейством за пределы района… Вот такие пирожки, Федотыч. Ясно?

— Ясно. Не тетешный. Сесть можно?

— Теперича можно. Садись.

Федот Федотович сел нагревать паяльник.

Пошехонов принялся ворошить горницу. Петр открыл буфет, по-хозяйски загремел посудой.

— А с тарелками у тебя не густо, Федотыч, — заметил он. — Вот у Орехова были тарелочки — и глубокие, и мелкие. — Он повертел узконосый соусник, поставил на стол. — А эта штука на што? Пьют из нее или едят?

— Погодил бы маленько, — глухо, как бы через силу проговорил Федот Федотович. — Бабка лягет, тогда бы…

— Все равно ей скоро в наркомзем. Не сегодня-завтра узнает.

— То завтра. А сегодняшний день пускай в покое доживет… Прошлый год мы с тобой Орехова раскулачивали, нынче ты меня трясешь. Вон какие колеса судьба крутит. Глядишь, завтра тебя изловят… Поимей совесть. Обожди.

Петр взглянул на агента.

— Как считаете, товарищ корреспондент? Уважим старуху?

Агент молча кивнул на Романа Гавриловича.

— Уважим, — коротко бросил тот. Гнать из собственного дома покорного мужика он еще не научился.