— А кто же съел? — спросила Юлина мама, уже ничего не понимая.

— Вот он! — женщина показала пальцем на меня.

Моя мама села, будто спружинила. Я чихнул от

неожиданности, но не потому, что мама спружинила, а потому, что якобы съел котлеты.

— Мальчик, зачем ты съел восемь наших котлет? — спросила Юлина мама голосом учительницы.

— Правда, ты сожрал восемь чужих котлет? — сердито изумилась мама.

— Я даже кастрюли не открывал, — вспомнил я слова Юлии.

Между прочим, сама Юлия с интересом смотрела на мой живот, будто видела там свои котлеты. На всякий случай я его втянул.

— Да не он! — вмешалась женщина, посыпанная песком. — А собака.

Рэдик лежал, прижавшись к моей ноге. В отличие от меня, он и вислым ухом не повел на такое обвинение. Съел, мол, и съел — подумаешь. А моя мама, которая почти поверила в мою прожорливость, теперь усомнилась:

— Неужели вы считаете, что щенок способен умять восемь котлет?

— Котлеты домашние, натуральные, из чистого мяса…

— Вы с девочкой пошли купаться, а он их таскал по одной, — внесла ясность женщина, которую посыпали.

— Я могу предложить вам жареной рыбы, — сказала моя мама Юлиной, но породу рыбы называть не стала.

И тут слабенькая догадка… Зачем-то он зарыл свою яму? А как он закопал однажды мамины колготки, между прочим импортные? А как он зарыл в гнилые листья папину научную статью, между прочим имеющую всемирное значение?..

Я прыгнул к ямке и стал ее разгребать по-собачьи: быстро-быстро и передними лапами, то есть передними руками… На дне углубления лежали странные небольшие штучки, похожие на расплющенные вареные картофелины, обваленные в пляжном песке. Восемь штук. Я понюхал — пахло мясом. Мама тут же подползла:

— Я же говорила! Не мог щенок их съесть. Видимо, вы переложили булки.

— Булки там ни грамма!

— Кстати, хорошая хозяйка обязательно добавляет булки для связи. Заберите свои котлеты…

— Они же в песке!

— Их можно отряхнуть и употребить.

— Употребить их можно, а есть нельзя!

— Хотите жареной рыбы… медузы… э… мерлузы?

Но никто так и не узнал, хочет ли Юлина мама медузы-э-мерлузы, потому что мужчина, лежавший от нас к югу в двадцати четырех сантиметрах, вскрикнул басом и сел. Рэдик отскочил от него опасливым прыжком.

— Он меня лижет, — сказал мужчина как-то не ртом, а животом, где, вероятно, бас и зарождается.

— Разве это страшно? — мило улыбнулась мама.

— Это противно! — рявкнул мужчина.

— Мужчины пошли какие-то сахарные, — задумчиво сказала моя мама Юлиной маме.

— Не сахарные, а с собаками на пляж не ходят, — отозвался мужчина.

— Он больше к вам не подойдет, — заверила мама и сказала уже щенку: — Рэдюша, не лижи дядю, у него очень грязные пятки.

Мужчина запустил огромную руку в песок, как экскаваторный ковш, и вытянул полированный валун с мою голову:

— Еще раз подойдет — огрею!

— Может быть, вы не завтракали? — ехидно спросила мама. — Тогда могу вас угостить жареной рыбкой.

Он ничего не ответил, лег на спину, а валун бросил рядом, чтобы лежал под рукой. Рэдик сидел смирно, на подстилке, но смотрел на этого мужчину. Между прочим, его пятки чернели в двадцати четырех сантиметрах.

Мама пригнулась к моему уху:

— Сумеешь утащить булыжник?

Я стал мысленно разрабатывать операцию. К валунчику можно подползти… Можно сделать лассо и набросить… Можно вырыть подкоп… Можно опуститься на воздушном шаре… Можно подослать госпожу Буонасье, и если ее не схватят гвардейцы кардинала Ришелье, то…

Тут откуда-то сверху на ямку, в которой еще лежали котлеты, опустилась вертлявая синичка. Птицы для Рэдика тоже хобби. Он прыгнул через меня прямо на синичку. Она, конечно, увернулась и припустила от него: полетит-поскачет, полетит-поскачет. Рэдик помчался вдогонку так, что только мягкие ушки заструились по ветру. Он несся по песку, по голым телам, по разложенной еде, по шахматным доскам, по раскрытым книгам; и за ним, как эхо за уходящим поездом, катились крики и смех.

Мы с мамой вскочили, хотя и дураку ясно, что теперь Рэдика не поймать и вернется он сам. Он и вернулся — нервный, хвостик трясется, на усах нитки, на спине макароны…

— Слава богу, — вздохнула мама.

Но по пляжу медленно и сурово шел милиционер. Мама сделала вид, что идет он не к нам. Милиционер этого вида не понял и подошел — между прочим, очень молодой парень. Он приложил руку к фуражке и сказал звонко:

— Гражданка, вы нарушили.

— Вам, наверное, очень жарко, — посочувствовала мама елейным голосом.

Тут она права. На милиционере полный мундир, ботинки и фуражка. На пляже мог бы дежурить и в плавках, а чтобы все видели, что милиционер, фуражку на голове оставить.