— Кто миром не мазан? Я? — внезапно сошел с ума младший по званию и рванул на себе рубашку. — Крест видишь? Кто ты такой, зачем из машины вылез?

Диланян вдруг сообразил, что из машины вышел только он. Водитель как ни в чем не бывало сидел за рулем и терпеливо ждал.

— Арсен, что происходит?

— Оганес, видишь ли… Они нас не останавливали.

— А почему мы остановились?

— Понимаешь, это традиция. Мы остановились, чтобы дать им взятку!

— Зачем?

— Ну, чтобы они добром на нас смотрели, чтобы молодоженам не приходилось с органами встречаться…

— Э-э-э…

— Посмотри на них. У них ведь даже зебровых палок нет. Они вообще никого не тормозят. Это так называемый почетный пост, назначение сюда на любой выходной день — это признание особых достоинств гаишника.

— Е… твою мать, — только и мог сказать Диланян. — Ну е… твою мать! Чтоб вас со всем вашим колоритом армянским и театром абсурда волки съели! Сколько им дать?

— Ну, обычно дают десять долларов…

Диланян достал пятидесятидолларовую купюру и повернулся к обиженным гайцам:

— Люди добрые, я сам не местный, видите ли… Традиций не знаю… Поэтому не обессудьте, возьмите эти пятьдесят долларов и поколдуйте, чтобы молодожены с органами не встречались… И извините меня.

— Ладно, — хмуро сказал старший по званию.

— Так уж и быть. Счастья вам, успехов всяких…

Оганес и Арсен отошли.

— Арсен, вот скажи мне… — задумчиво спросил Диланян. — Не стоит ли нам еще и в больницу какую-нибудь зайти, врачам денег отсыпать, чтобы молодожены здоровы были, а?

Ответа не последовало.

Процессия без эксцессов доехала до церкви святой великомученицы Гаяне. Машины припарковались, гости вышли из машин. К лимузину подошел священник, отец Гевонд.

— Ну что же, дети мои, вы, как благочестивые армяне, приехали довольно рано. Давайте вкратце повторим то, о чем мы договорились.

— Давайте, — вздохнул Ашот, понимая, что уже поздно, что теперь его не спасет даже Диланян.

— В общем, насколько я знаю, невеста не очень хорошо говорит по-армянски, так?

— Ну да.

— Это ничего. Плохо, конечно, не знать языка предков, — с осуждением в голосе сказал священник. — Но все равно, от нее требуется сказать лишь одно слово: «Хназандем».

— А что это значит? — вдруг подозрительно спросила невеста.

— Это значит, что ты перед лицом Господа, священника и крестного отца клянешься быть покорной своему мужу, — ляпнул священник и осекся. Осекся он, потому что даже через фату были видны засверкавшие свободолюбивые глаза невесты.

— Этому не бывать, — твердо сказала Карине.

— Что еще за новость? — удивился отец Гевонд. — Жена должна быть покорной мужу!

— Любая другая. Но не я, — спокойно сказала невеста. — Либо мы меняем это, либо я сейчас же ухожу. Я феминистка.

Ашот опешил. Священник опешил. Крестный отец опешил. Диланян цыкнул зубом.

— Дайте мне минутку пошептаться с невестой, — попросил он. — Я из Москвы, общий язык найдем. Иди сюда, Карине, — взял он за руку невесту, лихорадочно соображая. — На пару слов.

— Да, Оганес? — делано невозмутимо отозвалась невеста.

— Карине, если ты феминистка, тебе надо было выходить замуж за меня, не за Ашота. Потому что я бы эту дурь быстро выбил из твоей головы. Ашот не будет.

— Что?! — Истерика явно прозвучала в ее голосе.

Нужны были какие-то сильные слова.

— То. У женщины есть две функции: быть любимой и быть счастливой. Основой обеих функций является покорность. Ясно?

— Нет! Я за равноправие!

— Ха. А я за лишение женщин избирательного права. И что? Расстроить свадьбу теперь? Покорность твоя будет выражаться в том, что ты каждое утро будешь приносить кофе мужу, — включил свои эротические фантазии Диланян, — будешь рожать ему детей и прилюдно восхищаться им. Все.

— А дома? — подозрительно спросила Карине. — А что про семейный очаг?

— Будешь покорной — он налево не будет ходить. Будешь улыбаться и радовать его — он будет торопиться домой. В тяжелый момент будешь рядом, не предашь, станешь душа-братом, он к тебе из бильярдных притонов будет спешить, — задумчиво сказал Диланян. — А будешь норов показывать… Останешься одна, как и все феминистки. Выбирай.