Уже у самого борта он обернулся к нам, глаза его полыхнули угрюмой ненавистью.

— Ладно, пока, — бросил он, — До встречи на Небесных Полях! — С силой оттолкнувшись, он бросился в темнеющие волны.

Не проронив ни звука, мы стояли и смотрели, как широкими, размашистыми гребками он рассекает волны. Все дальше и дальше уплывал он по темно-золотой дорожке, проложенной заходящим солнцем.

Его голова уже казалась маленькой черной точкой на ее фоне, а мы все стояли и молча смотрели вслед…

Клонящееся к закату солнце тысячами бликов отражалось от штилевого океана.

Наш бриг лежал в дрейфе в самом центре Атлантики.

Дмитрий с Ингольфом в очередной раз забрасывали обнаруженную в подшкиперской тунцеловную снасть, Мустафа курил, стоя у штурвала, а наши женщины улеглись на слегка покачивающейся палубе, обсыхая после купания. Таисия облачилась в шикарный закрытый купальник не то от Версачи, не то от Кардена, стоивший, если я не ошибаюсь, пару тысяч долларов. В прошлом году у нас случился пожар на складах, в ходе которого народ растащил немало добра. На Мидаре было всего несколько клочков ткани — два небольших треугольника на тонких бретельках, прикрывавшие (или открывавшие) груди, и узкая полоска между ног, поддерживаемая шнурком на талии. Лицо ее от солнца прикрывала пестрая косынка. Она как будто дремала.

Позади, во вчерашнем дне и в другом мире, остался переход через портал между двумя вселенными и все, что случилось перед тем.

Невольно я скосил глаза на бак.

Там на медово-желтых досках палубы выделялись два более светлых пятна. Пролившуюся сутки назад кровь Таисия с Секером тщательно отскребли стальными скребками для очистки корпуса от ракушек, а после еще протерли палубу пемзой.

Гибко поднявшись, Мидара встала на руки и приподнялась на кончиках пальцев. Постояв так с полминуты, она обратным сальто вскочила на ноги, бросив в нашу сторону довольный взгляд — мол, кто-нибудь из вас вот так может?

Легко оттолкнувшись, она прыгнула за борт.

Я уловил восхищенный вздох Ингольфа.

— Сколько ты можешь продержаться под водой? — спросил я Мидару, когда она вновь выбралась на палубу.

— Не особо напрягаясь — пять минут.

Она села на горячие доски, выжимая волосы, теперь коротко (до плеч) и не очень ровно обрезанные: со своей шикарной косой, едва не ставшей причиной смерти, она распростилась еще вчера, спустя пару часов после всего.

— Однажды продержалась почти семь, но тогда уже в глазах темнело и грудь потом болела полдня. Когда я училась ходить под парусом, у меня был наставник, который знал кое-какие древние секреты: особое дыхание и все такое, — объяснила она. — Если хочешь, могу научить. Времени, правда, мало — может, скоро уже расстанемся…

Мидара доброжелательно улыбнулась.

Усилием воли я отогнал вчерашнее воспоминание — окровавленный шмат человеческой плоти, небрежно брошенный движением изящной ладони в волны.

Уж сколько раз зарекался судить окружающих!

В чем, если вдуматься, она виновата? В том, что родилась в жестоком мире, в стране, которая вела непрерывную войну невесть сколько лет? Что для мужчин ее отечества женщина не более чем утеха и средство для продолжения рода и что она не захотела этого принять? Но ведь за свой выбор она уже заплатила сполна — и не приведи бог никому так расплатиться…

Что я мог ей сказать? Что я вообще мог ей сказать, ей, чей мир куда дальше от моего, чем даже самые дикие племена моей родной Земли?

Бесполезно убеждать волчицу в пользе вегетарианства.

Вдруг мне стало безотчетно жаль ее, эту сильную и много пережившую женщину.

Она взвалила почти непосильную ношу — отыскать среди мириадов прочих свой родной мир. Ей суждено, может быть, многие годы, если не десятилетия, брести в одиночестве бесконечными путями, соединяющими их, и сгинуть, так и не вернувшись домой.

Впрочем, я этого уже никогда не узнаю… Неумолимое «никогда» разделит нас.

Вслед за этой мыслью неожиданно пришла другая.

А как поступит Мидара с талисманом Древнейших, когда вернется в свой мир?

Не возникнет ли у нее соблазн во имя блага своей отчизны раскрыть его тайну и дать Йооране возможность стать владыкой целых планет?

Соблазн этот может оказаться слишком велик…

И следом возникла совсем уж странная мысль: а как бы поступил я сам на ее месте?

Да, конечно, я понимаю, что подобная вещь не должна попасть в ненадежные руки… Но одно дело рассуждать об этом теоретически и морализировать, и совсем другое — когда у тебя в руках действительно оказывается нечто, способное принести твоей стране колоссальное могущество. А тебе самому, между прочим, — воистину бессмертную славу и несказанные почести.

А кстати, что ждет меня самого?

Смогу ли я вернуться именно в свое время, именно в те дни, когда я покинул родину? Как объясню свое отсутствие, если это не получится?

И что, если к моменту моего возвращения все уже станет другим? Ведь есть же примеры, как быстро может рухнуть устоявшийся уклад.

Все эти годы я почти не задумывался ни о чем подобном, потому что не привык изводить себя бессмысленными мечтами, а последнее время был слишком занят гонкой через миры.

А вот теперь представил себе, как пройду по улицам своего города, воспоминаниям о котором, казалось, уже столетия, как открою ключом, который хранил неизвестно зачем почти семь лет, дверь своей маленькой квартирки в панельной пятиэтажке.