Слово, данное самому себе, Тешевич сдержал. Теперь, как только в «Новые чары» доставляли новую фильму (а они, как по уговору, ходили только в этот синематограф), он обязательно вез жену в город, и каждый раз, едва в зале гас свет, Хеленка сама брала мужа под руку, мягко прижималась к нему и сидела так до конца сеанса.

То ли от полутьмы зала, то ли по какой другой причине, но в такие минуты присутствие ластившейся к нему женщины не раздражало Алекса, а наоборот, постепенно становилось желанным. Почему так происходит, Тешевич не знал, да и не пытался понять. Он просто молча смотрел на экран и время от времени тихонько поглаживал державшую его за локоть женскую руку…

Дома порой он становился опять корректно-холодным, но то, что Хеленка чувствует его настроение, Алекс теперь знал совершенно точно. Отчетливо понимая, что холодная вежливость отталкивает жену сильнее, чем любая вспышка гнева или ревности, он старался в такие моменты или оставаться один, или (если другого выбора не было) просто скрывался у себя в кабинете, куда Хеленка никогда не позволяла себе заходить.

Конечно, Алекс знал, она бывает здесь в его отсутствие, во всяком случае, порядок тут поддерживался идеальный и гуцульский лежник, часто остававшийся скомканным, каждый раз к возвращению Тешевича бывал аккуратно расправлен. Может, эта Хеленкина деликатность способствовала тому, что в тишине кабинета глухое раздражение постепенно гасло и мало-помалу исчезало совсем.

Но сколько бы Алекс не прятался у себя в кабинете, раз или два в неделю, обычно за обедом, Хеленка как-то по-особому бросала на мужа все тот же ожидающий взгляд. Тогда Тешевич безропотно, удивляясь самому себе, шел в каретный сарай, заводил безотказный «аэро» и послушно вез жену все в те же «Новые чары»…

Постепенно в доме Тешевича начались изменения. Сначала преобразилась гостиная, потом, несколько позже, пустовавшие долгое время комнаты первого этажа тоже были заново меблированы и приобрели весьма респектабельный вид, а свои личные апартаменты Хеленка обустроила конечно же наверху, рядом с мужниным кабинетом, куда, впрочем, она так и не позволяла себе заходить.

Уважение к жене постепенно росло, и Алекс строго-настрого запретил себе входить в ее будуар, чтобы хоть как-то уравновесить свою обособленность.

Сегодня, как назло, на него снова «накатило», и Тешевич опять надолго укрылся у себя в кабинете. Завалившись на диван, Алекс то бездумно смотрел в окно, то снова мысленно возвращался к прошлому, и только неясный шум, неожиданно долетевший с заднего двора, отвлек его от этого весьма грустного занятия.

Тешевич встал, расправил смятый лежник и вышел из кабинета. На заднем дворе распоряжался Пенжонек. Боязливо поглядывая на его грозно распушенные усы, четверо полешуков, пыхтя, стаскивали с подводы чугунную, сверкающую белой эмалью ванну.

Запах новой рогожи от упаковки перебил все дворовые запахи, и на Тешевича вдруг пахнуло чем-то, казалось, давно забытым и нестерпимо домашним. Алекс даже непроизвольно шагнул ближе, и как раз в этот момент ванна накренилась, цепочка, звякнув, скользнула по гладкой эмали и медная пробка-шишечка, словно поставив завершающую точку на паутинке воспоминаний, закатилась в траву.

Пенжонек грозно рявкнул, мужики враз подхватили выгнутые борта, один из них ловко сунул пробку на место, и сообща они споро поволокли ванну к заднему крыльцу, где уже гордо возвышался поблескивая синей эмалью титан.

Тешевич рассмеялся, сделал пару шагов вслед за полешуками и вдруг увидел Хеленку, стоявшую с другой стороны подводы и до этой минуты скрытую упряжкой. Глаза ее как-то по-особому лучились, и Тешевич непроизвольно отметил, что сегодня его жена немного не такая. К тому же, против ожидания, никакого раздражения не возникло, наоборот, радостное ощущение распространилось и на Хеленку, заставив Тешевича громко и совершенно искренне произнести:

— О, сударыня! Сегодня вы необыкновенны…

— Правда? — Хеленка по-девичьи вспыхнула, улыбнулась и, неожиданно засмущавшись, чуть отвернула голову.

Тешевич на секунду замялся, опасаясь, что удивительное ощущение исчезнет, и тут в разговор вмешался случившийся рядом Пенжонек:

— Слово чести, пан Алекс, ну сколько можно было ходить в нашу деревенскую мыльню?

— А что, она уже развалилась? — пошутил Алекс.

— Конечно же нет! — яростно запротестовал Пенжонек. — Как можно? Просто теперь у нас будет все как в городе.

— Не сомневаюсь… — родственная бесцеремонность управляющего пришлась как нельзя кстати, и все опасения Тешевича сами собой улетучились.

— А все она, Хеленка… — Пенжонек ласково потрепал племянницу по щеке и снова обратился к Тешевичу: — Хотели вот сюрприз сделать, а вы углядели…

— Ну как же не углядеть, вы тут такой тарарам подняли!

— И не скажите, пан Алекс, — Пенжонек сокрушенно вздохнул. — Но, надеюсь, теперь управимся быстро…

Алекс взял с подводы обрывок рогожи и, проверяя самого себя, понюхал. Резкий запах с новой силой напомнил детство и именно тот, особо счастливый момент, когда дома вот так же разгружали новую мебель, и он, тогда еще совсем маленький мальчик, трепетал от радостного предвкушения чего-то нового и необыкновенного…