— Ладно, Тагиев. Ты РП, но комполка, слава богу, пока я! — Царев сорвал телефонную трубку и, чеканя слова, приказал срочно готовить к вылету Ил-28. Все молчали. И когда он бросил трубку, генерал негромко произнес:

— А если это не он?

Царев замер, набрал полную грудь воздуха и очень тихо, едва шевеля губами, протянул, сжав кулаки:

— Товарищ ге-не-рал...

— Да остыньте, полковник! — Генерал потер лоб и задумчиво проговорил: — Все, все надо предусмотреть. Это, понятно, он. Но все равно... Тревога? Его надо перехватить. Успеют только истребители. — Он странно-испытующе посмотрел Цареву в глаза и медленно дополнил: — Истребители его перехватят и поведут в зону ожидания. Так? Полковник?

Царев длинную секунду, сощурясь, смотрел генералу в глаза и, не отводя взгляда, резко бросил:

— Тагиев! Объявляй тревогу!

Тагиев медлил.

— Боевая тревога! — рявкнул генерал.

На укрытом в лесу аэродроме ПВО, в небольшом домике на краю бетонной площадки, ждали полетов летчики.

Упакованный в противоперегрузочный костюм гитарист, сидя на ручке кресла, задумчиво глядел на стоящую на журнальном столике меж двух его коллег шахматную доску и тихонько тренькал на гитаре:

— Ты ходить будешь?

— Не суетись, Леша, не размахивай руками... Вот лошадка мне твоя не нравится — и я буду ее кушать.

— Приятного аппетита. Но тогда, старичок...

Здесь очень покойно, здесь все продумано для того, чтоб люди именно отдыхали: мягкая удобная мебель, мягкие тяжелые шторы, тканевая драпировка стен глушит и без того бархатистый свет.

Их четверо — тех, кто именуется дежурным звеном: двое шахматистов, парень с гитарой, и еще один уютно устроился на низеньком глубоком диванчике, медленно перелистывая какой-то глянцево-яркий журнал.

— Сотый раз слышу ее и все хочу спросить — ты написал? А? Накропал, поди, под полночный звон — чего, цикад? — не отрываясь от шахматной доски, спрашивает один из шахматистов, зачем-то подергивая себя за ухо. — Ладно. Ем. Вот так. И что?

— Назад ходить не будешь? Тогда держи штаны крепчей и гляди, как это делается.

— Не знаю, кто писал, — роняет гитарист. — У нас ее в училище пели.

Звонко клацает динамик принудительной трансляции, закрепленный над дверью. Оборвалось треньканье струн. Шахматисты замерли, не поднимая головы.

— Опять синоптики погоду заклинать будут. — Вздохнув, летчик положил журнал на живот и вкусно потянулся. — Ну а кто на сей раз под стол полезет? «Научите меня, осла, люди добрые...» Красота!

— Ты ходить будешь?.. Пока никто. Но потом — он. Ходи.

Динамик с прерывистой хрипотцой вздохнул и устало, скучно сказал:

— Боевая тревога. Дежурному звену занять места...

С дробным грохотом опрокинулась сшибленная коленом шахматная доска, полетели рассыпанные фигуры, в коридоре прогрохотали сапоги, звучно шлепнулся о пол журнал.

— И мой кинь! — крикнул напарнику шахматист, поймал на лету матово сверкнувший мяч гермошлема и ринулся к двери.

— ...воздушная, — бубнил динамик. — Наведение в...

Гитарист подчеркнуто аккуратно поставил в угол гитару, снял с полки свой гермошлем и, на ходу надевая его, вышел из опустевшей комнаты последним. Вышел в мутное утро, в полосы тумана, — на работу.

Стоянка была в двух, точнее, в семи шагах от двери. Рабочее место — настороженно опустивший нос-иглу истребитель с задранным в ожидании колпаком фонаря — в пяти шагах от края площадки. Механик уже стоял у стремянки, придерживая ее рукой; турбина прогрета и готова к запуску.

На соседних стоянках механики лихорадочно сбрасывали мокрые, отяжелевшие чехлы с фонарей кабин и воздухозаборников, заученно быстро сдергивали струбцины, сноровисто снимали заглушки. В заметно поредевшем с рассвета тумане светились в оранжево-голубых ореолах фары автомашин и прожектора подсветки, мелькали длинные изломанные тени, фантастически огромные, пляшущие. А в общежитиях и ДОСах [20] летчики уже выскакивали, застегиваясь на бегу, из комнат, уже у выходных дверей стояли, клокоча моторами, дежурные микроавтобусы и «уазики» — но к тому времени, когда они прибудут на аэродром, первое звено должно уйти в воздух.