Олег не стучал к Смирновым. На лестничной площадке чуть разбежался и плечом дверь так и вышиб — сорвал с крючка.

Татьяна Матвеевна выбежала из кухни:

— Что такое?

— Где твой рыжий гадёныш? Давай его сюда!

— Нет Яши.

— Врёшь! Спрятала!

Олег рванулся в кухню, прапорщик за ним, только ножнами шашки за косяк двери зацепился.

Тоже кричал, как Горилла:

— Где сын? Говори! Зарублю!

А Татьяна Матвеевна, как по правде было, не мудрствуя, сказала:

— Убежал Яша. Я вышла из дома, он сбежал. Сама все глаза выплакала.

Яков Смирнов входил в город в строю красногвардейцев, с винтовкой на плече, гранатой на поясе и алюминиевой флягой на боку.

Полк шёл медленно: у заставы был митинг, оркестр играл «Интернационал», с платформы грузовика говорили речи, в ряды бойцов бросали цветы. Одна гвоздика ударила Якова по плечу и застряла между гимнастёркой и винтовкой. Он снял её, стебель засунул в нагрудный карман, и теперь эта гвоздика была на его военной гимнастёрке вроде красного банта.

Яша, как самый младший, стоял в последнем ряду. Здесь, правда, рядом с ним стояли и взрослые бойцы — некоторые были чуть ниже его. Но известное дело: не рост украшает человека. И рядом с Яшей были заслуженные бойцы, в шрамах, полученных в боях. Надо сказать, что они относились к Якову, как к равному. Он хоть тогда ещё не воевал, но считался уже отличным красноармейцем: бойцовскую науку знал назубок. Трудно было ползти по-пластунски, трудно и на коне скакать — рубить лозу, стрелять, да точно в яблочко мишени. Яша добивался своего, пока не получал право сказать: взяла наша. Не вышло раз — делал снова, и снова, и снова. Потому-то и сюда, в армию, перешло его прозвище «Яша — взяла наша». Сейчас он вместе со всеми бойцами кричал «ура», но что говорили ораторы на грузовике, не слушал. Жадно шарил глазами по толпе людей, встречавших красные войска, — искал маму. Женщин было много, но Татьяну Матвеевну среди них он не нашёл.

Ища маму, Яков видел ссутуленные спины, усталые лица, но глаза радостные, счастливые. Люди были плохо одеты, худы и бледны, но глаза блестели, иногда мокрые от слёз, но это были слёзы радости и счастья: ужасное осталось позади, а новое, хорошее, пришло, наступило, будет жить.

— Смирна-а! Рравняйсь! Шагом — арш!

Ухал барабан, звенели медные тарелки, пели трубы оркестра, в такт музыке Яков чётко печатал шаг, а думал, думал только о встрече с мамой. «Ну что ты со мной сделал?! — скажет мама, седенькая, маленькая, с глазами, красными от слёз. — Ведь я чуть с ума не сошла — думала, что тебя уже нет в живых». Она будет плакать, а он поставит в угол комнаты винтовку, обнимет маму, прижмёт к этой вот красной гвоздике и просто скажет: «Так я же воевал, мамочка». И тут же подумал: «А могу я сказать, что я воевал? Ведь воевал-то я только с соломенными чучелами. Нет, лучше я скажу, что был на войне. Это правда: был на войне и дальше пойду бить беляков, а мама теперь уже не заплачет никогда. Когда её спросят: «Где Яша?», она ответит: «В Красной гвардии. Беляков бьёт». А ей скажут: «Так он же ещё маленький». А она ответит: «Какой там маленький — меня перерос…»

Полк шагал уже по знакомому спуску — от заставы в город, где Якову был знаком каждый дом, каждое дерево, каждый камень. Вдоль мостовой на тротуарах стояли люди, множество людей — квартал за кварталом. Они кричали «ура» и бросали цветы. А старики снимали картузы и широкополые соломенные шляпы и низко, до земли, кланялись воинам. Теперь Яков, стараясь не поворачивать головы, а, как положено в строю, идти в затылок, косил глазами то вправо, то влево, искал маму или хотя бы кого-нибудь из родных, соседей, просто знакомых.

Нет, как это ни странно, но никого из соседей по дому на Мельничной не было. Будто они не должны были радоваться приходу Красной Армии.

Яков уже договорился с командиром, что, как только они придут в казарму, от которой до Мельничной десять минут ходьбы, а добежать можно за три минуты, его отпустят на час.

Ему так хотелось, чтобы час этот скорей наступил, что он один раз сбился с ноги и наступил на пятку идущему перед ним. При этом Яков почувствовал, как загорелись его уши и щекам стало жарко-жарко. Он быстро перестроился, пошёл чётко в ногу со строем, старался ни о чём не думать, но мысли о маме всё время были с ним: как встретит, что скажет, что расскажет, как проведёт с ней этот час. За один час не пересказать ей всего, что произошло с ним в эти дни, о чём он писал ей мысленно письма…

…А подбежав к своему дому на Мельничной, Яша увидел двух ребят со двора. Они несли впереди себя, уперев древко в грудь, красные флаги с чёрными бантами. За ними сверкнули стёкла пенсне на шнурке, и тут только Яша рассмотрел, что это Кушкин несёт на плече гроб.

В это мгновение Яков подумал: «Значит, после того, как я помог Алексу убежать, его не поймали». От этого стало радостно. Но прошла ещё минута, и Яша понял всё, что происходило перед ним. На мгновение он закрыл от ужаса глаза, а потом рванулся вперёд…