Младший жучил старшего, но делал это любя.

В этой игре чаще всего побеждали благородные моряки. Мальчики лезли на дерево у дома, гудели, свистели и были счастливы, чувствуя себя моряками.

Уже тогда любимым выражением Игоря было: «Нас мало, но мы в тельняшках».

Быть моряком он упрямо мечтал с детства. О его упрямстве в семье Смирновых хранились легенды. Игорь и плакать-то не умел — хмурился, когда чувствовалось, что вот-вот заплачет. Он упрямо морщил лоб, но не плакал. Наталия Ивановна еще пеленашкой назвала его упрямцем. Называли его ещё в шутку по имени-отчеству — Игорем Яковлевичем, но скоро к нему накрепко пристало прозвище «Игорь-якорь». Это из-за упрямства, из-за того, что не сдвинуть его было, не оторвать от того, к чему потянулся, за что ухватился.

Когда в семье Смирновых стрелки будильника как бы перерубали циферблат пополам — сверху вниз, — будильник, чуть подпрыгивая на комоде, начинал яростно звенеть. По-разному откликались на этот звон.

Наталию Ивановну будильник не будил — она поднималась раньше всех и, как говорил Яков Петрович, шуровала в топке. Это значит — растапливала плиту. Надо сказать, что в семье Смирновых очень часто употребляли слова и выражения, принятые на корабле: «каюта» вместо комнаты, «камбуз» вместо кухни, «склянки» вместо часов.

Будильник будил только мужскую часть семьи Смирновых.

Яков Петрович поднимался не сразу. Он кряхтел ещё несколько минут и ворочался.

Старший брат Игоря, Иван, проснувшись от будильника, натягивал на голову одеяло, пытаясь тут же снова заснуть.

Пока Иван пытался вернуть ночь, шумнее всех просыпался младший в семье Смирновых — Игорь-якорь. У него и у старшего брата Ивана характеры были совсем разные: Игорь — горячий, быстрый, энергичный, Иван — чуть медлительный, задумчивый и всегда спокойный. Он был похож на мать — те же большие светлые глаза, нежная, чуть розовая кожа лица.

По утрам младший брат подбегал к кровати старшего, стягивал с него одеяло и кричал:

— Полундра! Побудка! Свистать всех наверх!

К этому времени Ваня» преодолев сонливость, уже понимал, что ночь не вернуть, и поднимался с кровати, не обижаясь на младшего брата за сдёрнутое одеяло. Хотя вообще-то Иван старался не забывать, что он старший, и не позволял младшему командовать, а тем более применять силу.

Младший между тем отдавал команды сам себе. Эти команды были обычными на корабле. А у Игоря Смирнова воображение было таким сильным, что, командуя сам собой, он в то же время чувствовал себя командиром военного корабля.

Мать громыхала кастрюлями, а воображение Игоря рисовало морские сражения: грохот пушек, визг пикирующих бомбардировщиков и частый стук зенитных пулемётов….

— На флаг, смирна-а! — командовал Игорёк и, вытянув руки по швам, поворачивался к чёрному репродуктору на стене.

И репродуктор так же чётко отвечал на его команду:

«Доброе утро, товарищи! Начнём утреннюю зарядку».

Игорю ещё не было пятнадцати лет, а он уже побывал в море — не пассажиром, а матросом, не в штиль, а в шторм, не ради развлечения, а ради науки. В семье Смирновых, будучи младшим, он был в то же время единственным настоящим моряком, потому что окончил мореходку, как называют училище моряков. Сразу же после мореходки пошёл в плавание, и корабль стал его домом, а на берегу он был как бы в гостях.

Яков Петрович, случалось, выговаривал Игорю и даже поругивал его, но в глубине души восторгался сыном и по-хорошему завидовал ему.

Кто из портовиков не мечтает быть моряком! Так было и с Яковом Петровичем. Он любил свою работу в порту, но с грустью провожал каждый уходящий к горизонту корабль. Ему хотелось быть там, на мостике, у штурвала или у лебёдки, в радиорубке — всё равно, только бы на корабле.

Но старшему Смирнову не довелось стать моряком. А сын достиг этого. И вот отправляется в большой заграничный рейс…

— Когда ты вернёшься, Игорь, — сказал Яков Петрович, — закончится тут одно интересное дельце.

— Какое?

— Приедешь — расскажу.

— А почему, папа? Это тайна?

— Да не тайна. Вернее, тайна, только не для тебя.

— Тогда расскажи.

— Ребята тут ко мне приходили, юные следопыты. У них был поход по местам революционной и боевой славы. И они там, на соляной косе, раскопали небольшой сундук.

— На косе? — удивился Игорь. — Мне казалось, что там ничего не было. Солончаки, пустыня…

— Да вот видишь — нашли. Ящик или сундук, понять их трудно. А в нём серебряные и фарфоровые тарелки и блюда, чашки и блюдца, золочёные ложечки и маленькие, словно игрушечные, кувшинчики для сливок. Один такой кувшинчик они показали мне. А все сто восемьдесят предметов тщательно завёрнутыми сдали в музей…

— Выходит, — сказал Игорь, — что чудеса на соляной косе не прекращаются. А я-то думал — всё.

— Выходит, не всё.

Они помолчали. Игорь прикрыл ладонью глаза. Он вспомнил низкий берег, топкую рыжую землю и себя мальчонкой — разведчиком в годы Великой Отечественной войны. Вспомнилась ему и огромная тень человека над пустынной землёй соляной косы, и многое другое, что прошло через всю его жизнь, оправдав прозвище «Якорь».