А там ещё не была подготовлена оборона, там были важнейшие заводы и нефть — то, к чему так рвался враг.

Нет, нельзя было сдавать город. И нельзя было дать сомкнуться вокруг города кольцу врагов. А между тем враг этот уже отрезал и захватил село, где была водопроводная станция, и перекрыл все водовводы в город.

Люди остались без воды. Это не менее страшно, чем остаться без пищи. Что с того, что вокруг было море — оно-то солёное. Пожалуй, самое солёное из всех морей в нашей стране.

Теперь в городе рыли не только противотанковые рвы, но и колодцы. Воду выдавали по карточкам, и сколько раз бывало в семье Смирновых: мать отставляла свой стакан и говорила Игорю и Ване: «Допейте, не хочу». Но мальчики отказывались: «Что ты, мама, смотри — у тебя губы потрескались. Пей, это твоя вода».

У колонок, где выдавали по талонам воду, собирались очереди, и фашистские лётчики на бреющем полёте расстреливали беззащитных женщин и детей.

Гитлеровцы рассчитывали захватить город с ходу, они уже не раз хвастались по радио, что войдут в город «завтра к обеду».

В эти-то дни из моряков наших кораблей, что стояли в порту, был сформирован полк морской пехоты.

Загорелые до черноты моряки в бескозырках с развевающимися ленточками шли в бой, презирая смерть. Полосатые тельняшки шли цепями, как волны синего моря. И шли они, как волны в бурю — вал за валом. Остановить их нельзя было…

Сколько раз казалось: вот-вот враг ворвётся в город. Он подходит всё ближе и ближе, сжимая кольцо. Вот он уже совсем близко. Но выходили в контратаку моряки, шли чёрной лавиной — только тельняшки полосатились и сверкали белизной белки глаз и зубы, — и враг откатывался назад. Эти ребята в тельняшках и бушлатах прямо с катеров и с десантных судов через борт кидались на шквальный огонь фашистов.

Моряки если и погибали, то уносили с собой столько фашистов, сколько видели глаза.

Матросы били фашистов из автоматов, пока были патроны, потом били гранатами, прикладами, широкими моряцкими ножами. А если всё оружие выходило из строя, дрались просто так — руками, привыкшими лазать по мачтам, выбирать трос, грести. Мало ли в какой работе моряк наращивает свои мускулы, делая их упругими, как каучук.

И ещё моряки приводили и приносили с передовой «языка». Эти «языки», развязавшись, говорили одно: город обречён. Гитлер прислал своего самого жестокого (пленные немцы говорили «самого сильного») адмирала — Кельтенборна. У него план окружения города. Ещё день-два, кольцо сомкнётся, и в награду фашистским солдатам город будет отдан на разграбление.

Враг уже готовился к этому: пленные рассказывали, что подходят эшелоны с газовыми камерами, с огромными катушками колючей проволоки — со всем оборудованием для уничтожения десятков тысяч жителей.

Несколько дней стояла изнуряющая жара. Сухой, терпкий воздух был недвижим — ни малейшего ветерка. Море лежало такое спокойное и гладкое, будто это было озеро или огромный безбрежный пруд.

Штиль.

Когда в городе взрыв вражеской бомбы поднимал к небу тучу розовато-коричневой пыли, облако это долго не рассеивалось.

Адмирал Кельтенборн действовал не только по обстановке, но и по погоде. Наши разведчики сообщили, что по приказу адмирала построен концентрационный лагерь для пленных. Туда согнали не только захваченных раненых советских солдат и офицеров, но и гражданское население — всех, в ком подозревали коммуниста, комсомольца или просто преданного своей Родине человека. Лагерь этот был разбит на сухом и пыльном берегу соляного лимана.

Когда-то, в те времена, когда Яков Петрович был ещё мальчиком, в соляном лимане добывали соль. Места эти были хорошо знакомы старшему Смирнову, но ещё лучше Игорю.

На соляных промыслах с давних пор происходили, как известно, события непонятные, и потому мальчики облазили здесь все закутки, стараясь разгадать тайну.

Началось всё со сторожа соляных промыслов Прокопыча, который охранял участок солончаков между морем и лиманом. Это было в годы гражданской войны, когда в южном городе, где жили Смирновы, часто менялась власть.

Прокопыч исчез в дни, когда его хозяева Медвежатовы бежали вместе с белогвардейцами. О нём можно было сказать, что он «как в воду канул». Хотя до воды от будки Прокопыча, как называли избёнку, в которой он жил зимой и летом, то есть до моря, было ох как далеко. Старик сторож соляных промыслов к морю и не ходил. Его дело было здесь, на выжженной земле, где росли только рыжие солончаки да высились белые пирамиды соли.

Днём, пока рабочие выпаривали из густой рапы соль, Прокопыч спал. Он лежал в тени своего домика, который был величиной с будку мороженщика, только чуть пониже. Рабочие-соляники видели его седые мохнатые брови, жидкую бородёнку и ещё более редкие, как несколько нитей серебра, волосы над бронзового цвета высоким лбом. Ветер теребил его бороду и крутил редкие волосы вокруг лысины, а Прокопыч безмятежно спал.