Нещадно палило солнце. И потому именно адмирал Кельтенборн приказал: «В лагерь воды не давать». А ведь здесь, на солончаках, жажда бывала особенно сильной: вокруг только соль, соль, соль…

Пыль густым туманом стояла над лагерем. Мутно проступали контуры людей, сидящих в самых разнообразных позах: поджав под себя ноги, скорчившись, раскинув руки.

Мёртвые сидели между живыми…

Город бомбили с воздуха и били снарядами с моря. Иногда рушились целые кварталы: дома оседали в несколько мгновений и превращались в щебёнку, в пыль. Жильцы разбомблённых кварталов вселялись в здания, которые пока ещё были целы: уплотнялись дома, квартиры, комнаты. Уплотнилась и мореходка, в которой учился Игорь. Половина классов была отдана под казарму морской пехоте — тем самым «полосатым дьяволам», которых так боялись фашисты.

Как же завидовал Игорь этим чёрным бушлатам! В казарме то и дело гудели колокола громкого боя или заливисто пел горнист: «Тревога!»

Моряки выбегали в полосатых тельняшках, на ходу надевая бушлаты, припечатывая блином бескозырки. С тех пор как появились моряки, всё в мореходке стало по-другому. Здание училища превратилось как бы в корабль. Никто не говорил теперь «помыть пол», а только «драить палубу». Лестница называлась теперь трапом, скамейки — банками.

Всё это Игорь знал ещё раньше. Ведь и дома у Смирновых приняты были морские выражения. Но теперь, когда Игорь ежедневно общался с морской пехотой, он узнал ещё много нового. Игорь очень быстро перенял все выражения и словечки военных моряков. Спросить его раньше: «Что там в конце улицы, за портом?» — и он бы не задумываясь ответил: «Море». Кажется, яснее ясного. Нет, теперь для Игоря это было не море, а «водный рубеж». Ялик мореходки, на котором ребята несли службу спасателей по воскресеньям и праздникам, был теперь для Игоря «плавучим плавсредством».

Всё, что имело отношение к войне, волновало его. Казалось, что какая-то пружина храбрости и удали всё туже и туже закручивалась в нём. Был бы только случай, чтобы проявить эту смелость, это страстное желание встретиться с врагом — бить его, гнать с родной земли, гнать без устали.

Сколько раз Игорь слышал и сам говорил: «Не дрейфь», что значило — «не бойся». Теперь он узнал, что дрейф — это когда корабль сносит с курса ветром или тащит со льдами. Штука страшная, потому и говорят «сдрейфить».

Да, уж про морских пехотинцев можно было сказать, что они не знали, что такое дрейфить!

Вероятно, ни одна в мире пожарная команда по тревоге не строилась так быстро, как отряд морской пехоты.

Когда бы ни звучал сигнал тревоги в мореходке, он будил Игоря, и, хотя тревога эта не имела к нему отношения, он вскакивал, одевался в несколько секунд и, скользя по перилам, скатывался во двор. Он видел, как моряки шли в бой — бой необычный, почти всегда смертельный, — и ему хотелось быть с этими бесстрашными людьми. Но он знал, что дальше ворот мореходки, где стоит часовой с автоматом «ППШ», его не пустят. И однажды здесь, во дворе, когда моряков так вот собрали по тревоге, Игорь слышал разговор командира или политработника с моряком, который отправлялся на задание. Было темно, и лиц говоривших Игорь не видел. Вырисовывались только силуэты двух рослых людей, и слышны были негромкие слова:

— Задача понята?

— Так точно!

— Вопросы есть?

— Есть!

— Говорите!

— Если выполнить задачу не удастся, какие причины будут приняты во внимание?

— Одна причина — смерть.

— Понятно. Разрешите действовать?

— Идите. Уверен, что задание выполните и вернётесь невредимым. Желаю удачи.

— Есть!..

И чёткий стук каблуков с подковками.

Ну как было ночью спать Игорю после того, что он слышал всё это? Ворочался, мял подушку, поправлял сползавшую простыню, а сон всё убегал. Он знал, что где-то совсем рядом с городом моряки обвязывали себя гранатами и бросались под танки, телом своим закрывали амбразуры, откуда били пулемёты врага, а лётчики, расстреляв боезапас, шли на таран.

В те первые недели войны не хватало гранат. Тогда в ход шли бутылки с горючей жидкостью.

Чуть только Игорь закрывал глаза, ему виделось, как наши бойцы вскакивают на броню фашистского танка и заливают смотровую щель горючей смесью.

К этому времени уже вся семья Смирновых была на казарменном положении: Яков Петрович — в мастерских, Наталия Ивановна — в госпитале, Иван — в редакции, а Игорь — в мореходке.

Как-то Игорь заснул только под утро, заснул так крепко, как бывает после бессонной ночи. И не сразу разбудил его горнист. Во сне Игорь убеждал себя: «Это снится, спи!» Но кто-то сдёрнул с него одеяло, растормошил:

— Смирнов!

— Я.

— Вставай. Тебя к командиру. Живо!

— Бегу.