Игорь молча протягивал документы. И тут всегда почти происходило одно и то же. Патруль внимательно изучал протянутую Игорем бумажку; которая была пропуском в военную гавань, иначе говоря — на передовую.

Потом солдаты с красными повязками как-то так, снизу вверх, оглядывали мальчика, как бы определяя на глаз его рост. Вообще-то ростом он был со взрослого, только очень уж узок в плечах. Это выдавало его возраст.

Проверив документы и оглядев Игоря, патрульные обычно смотрели ему вслед, чётко, по-военному шагающему в порт, к линии фронта.

А иногда патрульные произносили односложное: «Н-да…» Но в этом слышалось и уважение, и восхищение.

Игорь не считал себя суеверным и всякие там приметы и обычаи, в которые особенно верили во время экзаменов, считал глупыми и девчачьими. Но тут после разговора с Зиньковым всё изменилось. Он шёл по улице и думал: выйдет ли, получится ли, вернётся ли живым? Сейчас, когда школа была позади, а море перед ним, когда кончились слова и пришло время делу, стало страшновато. Хотелось жить, хотелось вернуться — увидеть маму, отца, Ваню. И, может быть, именно от этой боязни, которую Игорь не мог в себе подавить, он чётче отбивал шаг, шёл, не сбавляя темпа, — этим он как бы подбадривал себя. Когда наваливался страх, ознобом пробегал по всему телу, высушивал рот, холодил руки и ноги, Игорь вспоминал донесение разведчиков о концентрационном лагере Кельтенборна. Да, этот лагерь смерти так именно и называли. А ведь адмирал хотел весь город превратить в такой лагерь, где сидели скрючившись наши люди в разорванных гимнастёрках, чёрные от пыли, палящего солнца и запёкшейся крови.

В донесении, которое Игорь читал у Зинькова накануне того, как отправился на задание, было написано: «В лагере тихо. Слышны только крики и хриплое пение тех, кто сошёл с ума».

Военный катер, серо-зелёный, как морская волна, нависал бортом над мокрым причалом. Орудия и пулемёты были расчехлены, у каждого стояли матросы.

Игорь понял и сказал про себя: «Готовность номер один…»

Снова тот же окрик:

— Стой! Кто идёт?

Затем вахтенный матрос проверил документы Игоря, и также их проверил часовой на трапе. Он сказал мальчику коротко:

— Проходи!

Здесь, на линии фронта, никто не оглядывал Игоря с головы до ног, никто не оборачивался, не произносил многозначительное «Н-да».

Простучав каблуками с подковками по железной палубе, Игорь прошёл в каюту командира, отрапортовав, как положено, по-военному. Но командир сразу же усадил мальчика рядом с собой на диван и заговорил с ним просто, как говорил отец.

Потом они вместе разглядывали фотографии и план местности на противоположном берегу, командир отмечал какие-то точки на карте красными крестиками. И, склонившись низко над столом, две головы часто соприкасались: седая — командира, стриженая — Игоря.

Когда разговор был окончен, командир сказал:

— Теперь поешь и поспи. Постарайся выспаться хорошенько. Отвалим к ночи и ночью же высадим. Тогда тебе будет не до сна. Понял?

— Понял. Могу быть свободным?

— Не, погоди. Скажи, Игорь, только совсем честно: нет у тебя червячка страха, который там, внутри, потихоньку точит и точит? А?

Игорь помолчал минуту, а может быть, меньше. Что было говорить? Сознаться, что страшновато, не хотел. Врать — тем более.

Командир сказал:

— Ещё не поздно отказаться и сойти на берег. А выйдем в море — всё. Море слабых не любит.

— Я не слабый, — сказал Игорь. — А этого червячка, что точит, задавлю. Разрешите идти?

— Минуточку. — Командир приоткрыл дверь каюты и крикнул: — Лейтенант Евдокимов!

Высоченный лейтенант появился в дверях. Он прошёл согнувшись, выпрямился и козырнул.

— Знакомьтесь, — сказал командир. — Это товарищ, о котором нам сообщали. У баталёра всё готово?

— Всё готово, товарищ капитан третьего ранга. — Говоря это, он протянул Игорю широкую ладонь и улыбнулся.

Игорь всё время старался держаться бодро, хотя то, что он был среди взрослых, да ещё офицеров, которые держались с ним наравне, смущало его.

Лейтенант Евдокимов повёл мальчика длинным коридором, и, хотя при этом он не держал его за руку, а только касался чуть локтем Игорева плеча, Игорю вдруг стало совсем спокойно, так, будто он был среди своих ребят по классу.

Потом они ужинали вдвоём с Евдокимовым. Игорь положил в чай кусок сахара, а лейтенант сказал:

— Это, браток, не по-моряцки, — и положил ему ещё три куска.

Игорь при этом подумал:

«Откуда он знает, что до войны я всегда клал четыре куска?»

После ужина они пошли в баталёрку, где висели бушлаты, стояли на полу сапоги, а на полках шапки-ушанки. И ещё было тут много всякой одежды и каких-то ремней, мешков и непонятных вещей.

В углу каюты было большое зеркало и табуретка.