Вглядываясь во мрак, Скотт рассказывал третью за день историю. И периодически включал дворники - протереть запотевшее лобовое стекло.

Карен он приметил, проезжая по главной улице городка Уайт-Клауд (северо-восток Канзаса, двести десять жителей). Девушку мотало из стороны в сторону, точно машину, за рулем которой сидит пьяный. Скотт решил проследить за ней. Она остановилась перед красным кирпичным зданием с заколоченными окнами, жмущимся к земле под низким недобрым небом. Скотт припарковался, не разворачиваясь, и стал смотреть, как она пытается вытащить из липкого пакетика леденцовую палочку, поддевая ее ногтем. Мимо прокатил трактор, которым управлял голый по пояс парнишка с носовым платком на голове. Улица была широкая, с серой, как речной песок, мостовой, в щелях между бордюрными камнями рос высокий бурьян. Закусочная. Мастерская "Автомоторемонт". Над дверями - старомодные жестяные навесы. Девушка все-таки вытащила палочку, но та была завернута в бумажку, и борьба возобновилась. Выпуклые буквы на вывеске универмага складывались в какое-то таинственное слово.

Скотт долго гадал, почему эта картина кажется ему до боли знакомой. Он возвращался на Восточное побережье, повидавшись с сестрой, которая жила в Канзасе с мужем-врачом и вывезенным из Перу грудничком-приемышем. Хорошо, что удалось удрать на пару недель от Билла - тот как раз заново открыл для себя виски и с заката до рассвета, еле ворочая языком, выдавал словесные импровизации.

Скотт вылез из машины и, облокотившись о крыло, стал наблюдать, как девушка сражается с тающим в руках лакомством. Теоретически это был леденец, а не желе, но с оберткой он расставаться не хотел - цеплялся за отдираемую бумагу прозрачными щупальцами.

– Как думаете - это зной виноват или несовершенные методы производства, не способные конкурировать с заморскими?

– Она словно бы не услышала.

Неужели у нас до сих пор не научились леденцы делать?

Он достал из нагрудного кармана солнечные очки и, выпростав из джинсов рубашку, начал их протирать - надо же было чем-то себя занять на время этой пустой канители.

Она сказала:

– Вы приехали меня депрограммировать?

Тут он понял, откуда ему все это знакомо. Сцена прямо из Билла Грея, как он только раньше не догадался. Девушка-чудачка на фоне полузаброшенного города, над которым висит неопределенная опасность - грозовая туча или просто какое- то ледяное слово, зачин заклятья, обрекающего на несчастье.

– Если вы за этим приехали, лучше сразу плюньте, - сказала она, - попытка уже была, они где сели, там и слезли.

Вскоре Скотт и Карен уже катили вдоль верхней границы штата Миссури, знакомились, а теперь, в той же самой машине, по дороге в Нью- Йорк, он рассказывает, как Карен, извлекая из памяти деталь за деталью, говорила о своем мунитском периоде, хотя сама слова "мунит" не употребляет и никому в своем присутствии произнести не позволит.

С одеждой - в том числе нижним бельем - в фургоне совершенно не церемонились: все сваливали в одну кучу и стирали чохом, а потом выдавали по столько-то предметов на нос, не считаясь с тем, кому они изначально принадлежали и кто их носил последним. В этом истина Общего Тела. Но все равно как-то странно себя чувствуешь, когда на тебе носки с другой девушки и трусы с какой-то третьей. Мурашки по коже. При ходьбе так и подмывает съежиться, не соприкасаться с тем, что на тебе надето.

Кроме того, ее перевели из цветочной бригады - поставили торговать арахисом. Вроде как разжаловали - невольно думала она. Опасная, греховная мысль. А сестры в арахисной бригаде подобрались не слишком целеустремленные, перекати-поле; им не хватало якоря - убежденности, что их единодушные молитвы изменяют жизнь всех и каждого на нашей планете.

А еще она часто думала о своем муже Киме, прикомандированном к одной из миссий в Англии, о неведомом муже. Через полгода разлука закончится, но лишь в том случае, если каждый из них привлечет в Движение трех новых членов.

В Учителя она верила всем сердцем, по-прежнему считала свою жизнь поиском, была готова раскрыться навстречу великим истинам. Но тосковала по мелочам, по дням рождения родителей, по коврику у кровати, по ночному сну на простынях - не в спальном мешке. Заподозрила, что простые и жесткие лекала церковной веры ей не по росту. Под вечер ее одолевала мигрень. Боли начинались с вспышки, со сполохов электрохимической реакции, со света, возникающего ниоткуда, порожденного мозгом, - с запредельного мерцания человеческого "я".

Скотт отвез ее в мотель и чуть ли не всю ночь напролет слушал - а она говорила. Зайдя в туалет, оставляла дверь открытой. "О-го-го", - подумал он. Впрочем, до секса пока не доходило. Приступы словоохотливости длились у нее минут по десять. Спать она то ли не могла, то ли боялась. Он сто раз бегал за пепси в холл к автомату и всякий раз опасался, что, вернувшись, ее не увидит: окно открыто, занавески реют по ветру, - хотя шторы там были слишком плотные, чтобы реять, да и окна все равно не открывались.

Потом был кинобоевик, передвижения войск под покровом ночи. Только-только она начала сомневаться, задумываться, отвлекаться на посторонние мысли, однажды вечером вышла из фургона под забинтованное облаками небо, и тут со школьной ограды спрыгнули трое. И прямо к ней - два незнакомца и ее двоюродный брат Рик в майке-безрукавке, стриженный под "ноль" футболист, - он только на макушке жидкий чуб оставляет, красит его, представь себе, в зеленый попугайский цвет. Незнакомцы были в костюмах и действовали с отработанной слаженностью, которая явно приелась им самим. Разве сообразишь, как следует приветствовать людей, когда они спрыгивают с ограды в безымянном городе и даже у твоего двоюродного брата, у этого безмозглого здоровяка, вид непроницаемо-зловещий.