Брита налила себе и Скотту еще вина.

– Спасибо, я за рулем, - сказал Скотт.

И выпил.

Билл выпил и закашлялся.

Брита стала ждать, пока он достанет свои сигареты.

– Людям эту книгу показывать нельзя. Ни при каком раскладе, - сказал Скотт.
– Как покажешь, так все. Книга безобразная. Придется выдумывать новые слова, чтобы выразить всю ее обрюзглость, ультратяжеловесность, отсутствие энергии, темпа и вкуса.

– Мальчишка возомнил, что может безнаказанно хозяйничать в моей душе.

– Он знает сам. Это кризис, каких мало. Такой непростительный провал, что начинаешь сомневаться в его юношеских шедеврах. Люди примутся читать его юношеские шедевры новыми глазами, выискивая признаки усталости и отупения.

– Книга выйдет. Я ее выпущу. И раньше, чем все думают.

Скотт смотрел на Бриту.

– Он знает, что я прав. Жутко бесится, когда наши мнения совпадают. Его слова в моих устах. У него тогда шарики за ролики заходят. Но я только пытаюсь сохранить за ним его заслуженное место.

Билл высматривал, что бы опрокинуть, какую бы штукенцию, чтоб эффектно полетела на пол и разбилась на мелкие кусочки.

– По-моему, нам надо завести какое-нибудь домашнее животное, - сказала Карен.

Скотт ссыпал хлебные крошки с края стола в ладонь.

– Я говорю только то, что он сам втайне хочет от меня услышать.

Карен посмотрела на Бриту.

Они поменялись местами. Карен вплотную пододвинулась к Биллу вместе со стулом.

– И кого же заведем - собаку или кошку?
– спросила она чьим-то чужим голосом.

Билл выбрал масленку - пихнул, и она скользнула на другой конец стола.

Крышка отскочила Скотту в лицо.

Билла это разъярило еще больше; он попытался встать и начать беспощадную расправу с посудой.

– По-моему, лучше нам этого не делать, - сказала Карен.

И не дала ему подняться.

Скотт поднес левую руку к лицу. В другой он все еще держал хлебные крошки.

– Известно, что животные оказывают целительное воздействие, - сказал он.

– Никто не пострадал, заткни-ка свою поганую глотку.

– На стариков, одиноких, раздражительных и помешанных.

– Четыре попадания из четырех. Четыре - сегодняшняя тема.

Карен прикрыла Биллу глаза рукой, чтобы его не взбесило еще что-нибудь зримое.

Брита сказала:

– Пусть мне кто-нибудь скажет, что, как правило, вы ведете себя прилично.

Жест, взгляд, да все что угодно - и Билла уже не удержать.

Скотт вытер лицо и руки салфеткой, встал за стулом Бриты, взял ее под локоть и, когда она поднялась, вывел из столовой.

Карен отняла руки от глаз Билла.

– Когда люди друг друга любят… Все та же старая глупая история, Билл, каждый из нас тысячу раз с ней сталкивался.

Они просидели за столом еще несколько минут.

Потом Билл поднялся в свой кабинет, закрыл дверь и, не зажигая света, встал у окна.

Напоследок Скотт решил еще кое-что показать Брите. Выйдя из задней двери, они подошли к низкому сараю, пристроенному к дому под тупым углом. Брита, пригнувшись, последовала за Скоттом, тот щелкнул выключателем, и, стоя на пороге, они стали рассматривать полки и антресоли, которые Скотт сделал сам, доверху забитые ксерокопиями окончательной редакции романа, вторыми и третьими экземплярами предыдущих, копиями заметок и фрагментов, письмами от друзей и знакомых Билла, гранками, письмами от читателей в скрупулезно помеченных, разложенных по порядку папках, еще какими-то картонными коробками с рукописями и бог весть еще чем.

Сарай был утеплен и законопачен, сырость содержимому не грозила. Брита стояла, ссутулившись, не говоря ни слова, глядела на пухлые папки, набитые словами, думала обо всех словах на всех страницах, сложенных аккуратными штабелями в других помещениях дома, и ей хотелось сбежать отсюда, нестись сломя голову по темной дороге, прочь от этой убийственной книги и скрытой за нею страшной жизни.

Обойдя дом кругом, они оказались у крыльца, и Скотт пошел за вещами, а Брита осталась снаружи. Она ожидала, что почувствует себя отрешенным зрителем, надежно защищенным, снисходительно взирающим со стороны на чужие муки, - но не тут-то было. Ей казалось: она что-то нарушила, встряла куда не надо; попрощаться с Биллом было выше ее сил.

Появился Скотт, и они пошли к машине.

– Если оглянетесь через левое плечо, увидите его, - он у себя, из окна смотрит.

Она машинально глянула, но окно было темное, и она поспешно отвернулась. Ночной воздух, влажный и колючий, наваливался на грудь. Когда они сели в машину и, петляя, выехали с твердой изъезженной колеи на утрамбованный гравий, она снова оглянулась и, как ей показалось, различила в окне, ровно посередине, смутный силуэт неподвижного, точно остолбеневшего, человека; она не отводила глаз, пока дом не отступил вдаль, не затерялся в деревьях, в сменяющих друг друга ракурсах, в просторных владениях ночи.