Шрифт:
— Астрид… — Он сделал огорченное лицо. — Krasavitza, милая. Мой подарок — от всего сердца.
Сердце Сергея, этот пустой коридор, непроветренная комната. «Сентиментальность — культивирование в себе чувств, которых вы на самом деле не испытываете». Хорошая девушка на моем месте оскорбилась бы, вытолкала бы его. Можно было не обращать внимания на эту улыбку, на бугор в джинсах, но он знал мои мысли, чуял мое желание. Я соскальзывала к темному окну, пустота высасывала меня, тянула наружу.
Он надел мне на шею цепочку с бриллиантом, взял мою руку и прижал к паху, теплому, набухающему. Это было прямо и грубо, но мне нравилось трогать этого мужчину, к которому тянуло, словно в пропасть. Сергей наклонился и поцеловал меня — так, как я хотела, — крепко, с привкусом перегара. Расстегнул мою блузку, стянул ее через голову, юбку тоже стянул, бросил на другую кровать. Его руки будили меня, я даже не знала, что спала, так давно этого со мной не было.
Потом он остановился, и я открыла глаза. Сергей рассматривал мои шрамы. Водил пальцами по морзянке собачьих зубов на руках и ногах, трогал штрихи пуль на плече, на груди, на боку, прикидывал их глубину, давность и серьезность ран.
— Кто тебя так?
С чего начинать ответ на этот вопрос? С даты рождения, наверно. Дверь все еще была открыта, слышалось бормотание телевизора.
— Это представление или что?
Сергей бесшумно закрыл дверь, расстегнул рубашку, повесил на стул, снял джинсы. Тело у него было белое, как молоко, выделялись только синие вены; оно пугало меня, крепкое, полупрозрачное, как мрамор. От него перехватывало дыхание. Как люди могут путать правду и красоту, думала я, глядя на него. У правды впалые глаза, тощее некрасивое тело, язвы, рубцы, гнилые зубы, седые нечесаные волосы. А красота пуста, как долбленая тыква, самодовольна, как попугай. Но она обладает властью. Она пахнет мускусом и свежестью, от нее благоговейно закрываются глаза.
Он знал, как трогать меня, знал, что мне нравится. Я не удивлялась. Дурная девчонка, я опять ложилась под папашу. Губы у меня на груди, руки на ягодицах, выше, между ног. Не было никакой поэзии в том, как мы извивались на желтом покрывале посередине комнаты. Он ставил меня в любые удобные позы, закидывал ноги себе на плечи, скакал на мне, как казак. Поднимался, держа в сомкнутых руках мое горячее тело, властно прокладывал дорогу в него. Зеркало в шкафу отражало нас обоих. Удивительно, как мало я была сейчас похожа на себя — с полуприкрытыми глазами, с развратной улыбкой. Не Астрид, не Ингрид, я не встречала никого похожего на эту девушку с крупными ягодицами, длинными ногами поверх его плеч. Длинная белая незнакомка.
Дорогая Астрид!
Девушка из «Современной литературы» приезжала брать у меня интервью. Ей хотелось узнать обо мне все. Мы проговорили несколько часов, и это «все», что я ей рассказала, — сплошная ложь. Дорогая моя, мы шире собственной биографии. Кто, как не ты, должен это знать. В чем биография души? Ты родилась дочерью поэта, ты с детства обладала красотой, ты получила творческий дар вместе с молочной смесью и яблочным пюре, вместе с поцелуем на ночь. Потом у тебя появился пластиковый Иисус и немолодой любовник с семью пальцами на руках, ты побывала заложницей в бирюзовом доме, балованной дочкой депрессивной актрисы. Теперь ты живешь на Риппл-стрит, откуда шлешь мне фотографии с мертвецами и плохие стихи, составленные из моих слов. Ты хочешь знать, кто я такая?
Кто я? Я та, кем себя объявляю сегодня, а завтра — совершенно другой человек. Ты слишком любишь свою ностальгию, думаешь, что память может защищать и утешать. Прошлое скучно. Важен лишь человек сам по себе, то, что он создал, то, чему научился. Воображение использует лишь необходимые детали, от остального же избавляется — а ты хочешь строить музеи.
Не копи прошлое, Астрид. Ничего не надо беречь. Жги его. Художник — феникс, ему нужно сгореть, чтобы вновь воспрянуть.
Твоя мать.
В автоматической прачечной я рассортировала нашу одежду — цветную и светлую, для прохладной и горячей стирки. Мне нравилось стирать, нравился звон монеток в автоматах, успокаивающий запах порошков и сушилки, гул машин, хлопанье простыней и джинсов, когда женщины складывали выстиранную одежду, нравились свежие рубашки. Дети играли с корзинами белья — носили, как клетки с птицами, залезали в них, как в лодки. Мне тоже хотелось залезть в одну, сделать вид, что я гребу на корабль.
Мать терпеть не могла работу по хозяйству, особенно если ее приходилось делать на людях. Она тянула, пока вся наша одежда не пачкалась, иногда стирала белье в раковине, чтобы не ходить в прачечную еще несколько дней. Когда дальше тянуть было уже невозможно, она быстро загружала в машины белье и уводила меня в кино, в книжный магазин. Каждый раз мы возвращались и находили вещи вываленными из машин или брошенными на стол, мокрыми и холодными. Мне было неприятно, что чужие трогают их. Все же спокойно стоят и смотрят за бельем, почему мы не можем? «Потому что мы — не „все", — говорила мать. — Мы далеко не „все", Астрид».
Хотя даже ей приходилось возиться с грязным бельем.
Когда все высохло, я вернулась домой в машине Ники, которую она доверяла мне в особых случаях — если, например, она напивалась и не могла сесть за руль или я стирала ее одежду. Машину я оставила у забора. На крыльце сидели две незнакомые девушки. Свежие лица, не тронутые косметикой. Одна была в старомодном платье с мелкими цветочками, соломенные волосы собраны в пучок, проткнутый японской палочкой для еды. Вторая была в джинсах и розовой майке с высоким воротником, блестящие черные волосы до плеч, соски, торчащие сквозь розовую ткань.
Светловолосая встала, щурясь на солнце, глаза у нее были серые, как платье, по лицу расползлись веснушки. Неуверенно улыбнулась, глядя, как я вылезаю из машины.
— Ты Астрид Магнуссен?
Я вытащила мешок для мусора со сложенной одеждой, полезла в багажник за вторым.
— А вы кто такие?
— Я Ханна, — сказала светловолосая. — А это Джули.
Темненькая тоже улыбнулась, но не так широко.
Никогда их не видела. В Маршаллской школе таких нет, для социальных работников слишком молоды.