— Она и вправду верит, что попадет в рай?

— Ты и сам знаешь, Мирек.

— А ты? Ты в это веришь?

Молчание.

— Хочу верить. Но не знаю, зачтется ли это…

Пятнадцать лет спустя после того, как мы покинули Юпитер, произошла катастрофа.

Мы столкнулись с облаком углеродных микрометеоритов, оказавшихся слишком черными и слишком маленькими, чтобы мы засекли их радаром или увидели в телескоп. Я помогал Тэб одеться, когда обсерватория вдруг задрожала, а по коридору прокатился звук, похожий на шум дождя.

— Говард, что происходит? — вскрикнула Тэб.

Когда нам никто не ответил, мы переглянулись и бросились в коридор.

С потолка сыпались искры, на пол падали тонкие лучики света. Космическая пыль, двигавшаяся относительно нас со скоростью десятков тысяч километров в минуту, проникла сквозь сталь и поликарбонатовые пластины. Тэб вцепилась в меня, и я остался стоять на пороге, не смея пошевелиться до тех пор, пока зловещее световое шоу не прекратилось. Тогда я бросился к ближайшему терминалу и запросил отчет о статусе станции.

Отчет меня не порадовал. Половина обсерватории оказалась отключена, другая переведена на резервные батареи. Хуже того, компьютер лишился связи с Говардом и работал лишь на локальном софте. Давление постепенно падало, хотя и не успело еще достигнуть критической отметки.

Мы с Тэб пролетели несколько сотен метров по коридору, до люка, ведущего в подвал, к главным компьютерам. Я заметил, что крышка испещрена крошечными, почти незаметными дырочками, а потом забрался туда, где разум и, возможно, сама душа Говарда жили на протяжении последних десятилетий.

База данных превратилась в кашу. Целые массивы вышли из строя. Разработчики защитили компьютерный центр от радиации и солнечных вспышек, но на такое они не рассчитывали. Я кинулся отыскивать уцелевшие резервные копии, а Тэб вцепилась в поручень и безудержно плакала, повторяя:

— Говард… о, Говард…

Ситуация складывалась ужасная. Мы потеряли слишком много оборудования. Даже если бы мне удалось запустить восстановление, постоянное взаимодействие между банками данных, необходимое для существования Говарда Маршалла, — его уже не вернуть. Если и удастся что-нибудь завести, это будет уже не Говард.

Тэб поняла все без слов.

Она смотрела на массивы, мигавшие красными огоньками, и продолжала повторять имя мужа.

В тот день она легла рано. Тысячи микроскопических отверстий, из-за которых мы продолжали терять воздух, ее, похоже, не волновали. Не волновало ее и поврежденное оборудование, ремонт которого без помощи Говарда практически не представлялся возможным. До этого момента я не осознавал, насколько же мы зависели от него.

Я запустил множество программ на обычных компьютерах и серверах, чтобы жизнеобеспечение не отключилось. Следующие три дня ушли на то, чтобы обезопасить гидропонные фермы, систему переработки отходов и прочие жизненно важные модули, без которых нам грозила неминуемая смерть.

Тэб оставалась ко всему безучастной.

Я заходил к ней не единожды, и с каждым разом она выглядела все хуже. В последний раз она парила в невесомости над кроватью, прижимая к груди старую фотографию Говарда. Она тихонько напевала тот самый гимн, который исполнила в день нашей первой встречи.

Мне пришлось почти закричать, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание.

— Все это уже не имеет значения, Мирек. Господь забрал Говарда, и теперь настал мой черед.

— Ты не можешь просто уйти! — крикнул я. — Ты же сама говорила, что Бог будет судить нас по тому, как мы справляемся со своей болью, разве не так?

Эти слова привели ее в чувство — пусть ненадолго, но этого хватило, чтобы Тэб ударила меня по лицу. Впервые за все эти годы она подняла на меня руку. Я даже не смог разозлиться, настолько меня это удивило.

— Не цитируй Господа, мальчик! — с горечью произнесла Тэб. — Я отдавала все силы, чтобы открыть твое сердце Христу. Но ты отверг Его, а вместе с ним часть меня. А теперь уходи. Я все равно слишком стара и не сумею тебе помочь.

Я не нашел, что ответить, и потому просто ушел, а после забылся на несколько часов тревожным сном.

Когда я вернулся в комнату Тэб, ее тело свешивалось с кровати. Белая сорочка, рот слегка приоткрыт, и никаких признаков дыхания. В холодной руке — свернутая бумажка.

Дрожа всем телом, я развернул ее и прочитал: «У тебя добрая душа, Мирек. Спасибо, что позволил мне считать тебя своим сыном».

Я лишился способности думать. Только серьезность сложившейся ситуации заставляла меня двигаться дальше. Мой разум охватила пустота, такая же глубокая, как космос, через который продолжала лететь наша обсерватория.